— Идём дальше. Не задерживаемся.

Они пошли по коридору среднего уровня к лаборатории. Маттес шёл первым, почти бежал. Ренке заметил, что молодой человек то и дело оглядывается на вентиляционные решётки, тёмные прямоугольники на стенах через каждые десять метров. Из одной из них, третьей по счёту, на бетон натекла тонкая полоска чего-то влажного, поблёскивающего в жёлтом свете ламп. Просто конденсат. Или не просто.

Старший помощник увидел эту полоску и остановился так резко, что Лотта едва не налетела на него.

— Это конденсат, — пробормотал он. — Это конденсат, правда? Здесь сырость, влага собирается на металле, стекает вниз. Это нормально. Это всегда так было.

Никто ему не ответил.

Они дошли до двери лаборатории. Ренке открыл её, пропустил Лотту и Маттеса внутрь. Потом вошёл сам, закрыл дверь и повернул защёлку.

Лаборатория выглядела так, как они её оставили. Аквариумы светились вдоль дальней стены. Медузы пульсировали в своём ленивом ритме. Химера в третьем аквариуме прижалась к стеклу и замерла, расплющив свою бесформенную тушу так, что стали видны внутренние структуры, какие-то тёмные узлы и нити, просвечивающие сквозь студенистое тело.

Маттес прошёл к рабочему столу и сел, положив ладони на столешницу. Руки его тряслись, и он сильнее прижал их к дереву, пытаясь унять дрожь. И тогда они услышали.

Сначала тонкий, еле различимый звук, похожий на то, как ногтем ведут по мокрому стеклу. Он шёл откуда-то из-за двери, из коридора. Потом звук размножился, стал множественным, словно по ту сторону двери десяток пальцев одновременно скребли по металлу и бетону. Потом к скрежету добавилось влажное шлёпанье, мерное, ритмичное, как шаги босых ног по мокрому полу.

Молодой человек медленно поднял голову и посмотрел на дверь.

— Что это?

Из-под двери, из щели между нижним краем и порогом, шириной не больше четырёх миллиметров, выползала слизь. Серо-голубая, с тем самым перламутровым мерцанием. Она текла по бетону тонким языком, расширяясь веером, как пролитая вода. Но вода течёт по законам гравитации, заполняя низины и углубления. Эта субстанция двигалась иначе. Она ползла целенаправленно. Язык слизи дополз до ножки ближайшего стола, обтёк её и двинулся дальше, к центру помещения. И по мере того как масса прибывала, из неё начали подниматься отростки.

Первый вырос прямо из края слизистого языка, поднявшись вертикально сантиметров на двадцать, тонкий, как карандаш, сужающийся к концу. Он покачивался из стороны в сторону, как слепой червь, ощупывающий воздух. Потом вытянулся ещё на десять сантиметров и изогнулся в сторону Маттеса, словно почуял его.

Второй отросток. Третий. Они поднимались из расширяющейся лужи, как стебли из болота, каждый толщиной в палец, влажный, полупрозрачный, с голубоватым свечением, проступающим изнутри. Они вытягивались, утолщались, разветвлялись на концах, превращаясь в подобие щупалец с плоскими, присоскообразными окончаниями.

— Боже мой, — прошептал Маттес.

Молодой человек не двигался. Он сидел за столом, вцепившись в столешницу, и с ужасом смотрел, как из-под двери прибывает масса, как щупальца множатся и растут. Четыре. Пять. Семь.

Слизь текла быстрее. Щель под дверью была узкой, но субстанция продавливалась сквозь неё, как паста из тюбика, уплощаясь до толщины бумажного листа и тут же восстанавливая объём по другую сторону. Одновременно в левом верхнем углу двери, там, где дверное полотно неплотно прилегало к раме, появилась ещё одна точка проникновения. Тонкая нить слизи просочилась сквозь зазор, повисла в воздухе, качнулась и начала утолщаться, наливаясь массой, которая поступала снаружи. Из нити выросло щупальце, длинное, плоское, похожее на ленту, и поплыло по воздуху к потолку, цепляясь за бетон присосками.

Маттес встал. Стул за ним опрокинулся с грохотом. Он попятился к дальней стене, к аквариумам, не отрывая взгляда от двери. Щупальца тянулись к нему. Не все, а только три из них. Те, что были ближе. Они вытягивались, удлиняясь на глазах, и кончики их подрагивали, как кончики пальцев незрячего, читающего по Брайлю.

— Не двигайтесь! — крикнул Ренке. — Маттес, стойте на месте!

Но Маттес не слышал. Или слышал, но не мог подчинить себе тело, которое уже действовало само, на чистом, неуправляемом ужасе. Он бросился вправо, к боковому проходу между столами, и его рукав задел одно из щупалец.

Контакт длился долю секунды. Щупальце обвило его запястье мгновенно, как захлопнувшийся капкан, мягко, плотно, с влажным чмокающим звуком. Старший помощник закричал и дёрнул руку. Щупальце не отпустило. Оно сжалось, и сквозь рукав халата проступило мокрое бурое пятно. Под тканью, на коже, субстанция уже впитывалась, проникая через поры, через микротрещины, через всё, что отделяло живую плоть от неживой.

Второе щупальце метнулось к его шее. Третье обвило щиколотку. Маттес упал на колени, крича, рыча, мотая головой. Он пытался сорвать с запястья слизистый жгут свободной рукой, но пальцы его проходили сквозь щупальце, как сквозь густой кисель, и тут же увязали. Субстанция текла по его руке вверх, к локтю, к плечу, обволакивая, просачиваясь под ткань, прилипая к плоти. Там, где она касалась тела, кожа мгновенно бледнела, теряя цвет, становясь восковой, полупрозрачной.

Ренке шагнул к нему и остановился. Расстояние между ним и Маттесом составляло не больше трёх метров, но пространство между ними было перечёркнуто пятью, нет, уже семью щупальцами, которые росли из расширяющейся массы на полу. Прикоснуться к Маттесу означало коснуться субстанции. Он видел, что произошло с Остерманом. Он видел, что происходит сейчас. Он знал, что ничего нельзя сделать голыми руками. А оружия у него не имелось при себе. Да и многоли толку было бы от него?

Лотта стояла за его спиной. Она не кричала. Она прижала обе ладони к лицу и смотрела с ужасом сквозь растопыренные пальцы, как смотрят дети на то, от чего невозможно отвести глаз, хотя каждая клетка мозга приказывает отвернуться. Её тело окаменело, ноги приросли к полу, и только мелкая дрожь, проходившая по плечам, выдавала, что она ещё жива, ещё здесь, ещё не провалилась в спасительное беспамятство.

Маттес уже не кричал. Он издавал короткие, хлюпающие звуки, как захлёбывающийся. Щупальца оплели его до пояса. Лицо его, единственное, что оставалось свободным, было обращено к Ренке, и в глазах молодого человека, широко распахнутых, налитых красным от лопнувших капилляров, стояло выражение, которое Ренке видел прежде только один раз в жизни, у раненого разведчика в Финляндии, когда тот понял, что помощь не придёт.

— Помогите, — выдавил молодой человек.

Голос его был сдавленным, мокрым, словно горло уже заполнялось чем-то изнутри.

— Ради бога, помогите.

Ренке схватил Лотту за плечи. Она не шевельнулась. Он развернул её к себе, и её глаза, расширенные, незрячие, смотрели сквозь него на то, что происходило за его спиной. Он взял её лицо в ладони, жёстко, больно.

— Лотта. Смотрите на меня. На меня.

Она моргнула. Зрачки сфокусировались.

— Бежим, — приказал он.

Она не ответила, но ноги её подчинились, когда он потянул её за руку. Они бросились к запасному выходу в дальнем конце лаборатории, узкой двери, ведущей в технический коридор. Ренке толкнул дверь плечом. За ней был тёмный, узкий проход, пахнущий сыростью и машинным маслом. За их спинами щупальца разворачивались.

Мужчина обернулся на бегу. Масса на полу лаборатории выросла вчетверо. Она текла от двери широким языком, занимая уже треть помещения, обтекая ножки столов, опрокидывая стулья. Из неё поднимались щупальца. Не семь и не десять. Больше. Гораздо больше. Они росли, как побеги бамбука в ускоренной съёмке, вытягиваясь к потолку, расползаясь по стенам, цепляясь за трубы и кабели. Одно из щупалец добралось до аквариума с медузами, обвило его стальную раму и сжало. Стекло лопнуло с оглушительным хлопком, а вода хлынула на пол, и медузы, те самые пульсирующие купола с длинными щупальцами, шлёпнулись в разлившуюся массу. Она приняла их мгновенно, впитала, и свечение на мгновение стало ярче, словно масса получила подпитку.

Маттеса уже не было видно. На том месте, где он стоял, поднимался бугор, покрытый складками и впадинами, ещё отдалённо напоминающий человеческую фигуру, но уже оплывший, потерявший очертания. Из бугра торчала рука, одна, правая, с растопыренными пальцами, побелевшими, как алебастр. Пальцы сжались в кулак, разжались, сжались снова и замерли.

Ренке захлопнул дверь технического коридора. Здесь не было засова. Лишь только ручка. Он схватил стоявший у стены обрезок стальной трубы и заклинил его между ручкой и стеной. Не остановит, но задержит.

Они бежали по техническому коридору к аварийной лестнице. Лотта следовала молча. Её обувь стучала по решётчатому настилу, дыхание вырывалось короткими рваными толчками. Ренке держал её за руку и не отпускал.

Позади, из-за заклиненной двери, раздался тупой удар. Потом ещё один. Потом протяжный скрежет, похожий на звук ногтей по школьной доске, только громче, ниже, с вибрацией, которая отдавалась в стенах коридора.

На лестнице они столкнулись с двумя техниками, бежавшими сверху. Один из них, пожилой мужчина в промасленном комбинезоне, крикнул что-то, но Ренке не разобрал слов. Он махнул рукой вверх, к выходу.

— Эвакуация! Все наверх! Бегом!

Они выбежали на поверхность через главный вход, через ту самую шлюзовую камеру с пневматической дверью. Октябрьский воздух ударил в лицо, сырой, солёный, ледяной. Ренке втянул его в лёгкие и на секунду остановился, удерживая Лотту, которая пошатнулась на мокром бетоне причала. Перед ними лежал фьорд, серый, неподвижный, безразличный. Катер покачивался у кнехта.

За спиной, из вентиляционных шахт, пробитых в скале, начало подниматься что-то. Сначала показалось, что это дым, тонкая серая струйка, вьющаяся из квадратного отверстия в граните. Но дым не ведёт себя так. Дым не разделяется на отдельные жгуты. Дым не ощупывает край шахты плоскими, присоскообразными окончаниями. Из вентиляционных шахт лезли щупальца.

Они выползали медленно, осторожно, как пальцы из-под одеяла, выдвигаясь на десять, двадцать, пятьдесят сантиметров, покачиваясь на ветру, который, казалось, не мог решить, пугают они его или нет. Первое щупальце вытянулось на метр, качнулось, развернулось веером на конце и легло на поверхность скалы. Присоски впились в гранит.

За первым потянулось второе. Третье. Пятое. Десятое.

Из трёх вентиляционных шахт одновременно ползли десятки слизистых жгутов, серо-голубых, мерцающих, влажно поблёскивающих в сером свете пасмурного дня. Они расползались по скале, как корни дерева, цепляясь за трещины и выступы. Одно из щупалец добралось до металлического навеса над входом, обвило стойку и потянуло. Стойка согнулась с тихим скрипом. Лист жести сорвался с креплений и с грохотом полетел вниз, ударившись о причал. Как такое могло быть, чтобы слизь обладала такой силой, Ренке не знал.

Двое техников, выбежавших следом, замерли на причале, задрав головы. Пожилой в комбинезоне медленно попятился к катеру. Второй, молодой, белобрысый, стоял с открытым ртом, и его кадык ходил вверх-вниз, как поршень.

Из главного входа выскочили ещё трое. Последним бежал охранник с карабином, на ходу щёлкая затвором. Он увидел щупальца на скале, поднял оружие и выстрелил. Пуля прошла сквозь ближайший жгут, не причинив видимого вреда. В месте попадания субстанция разошлась, как тесто под пальцем, и тут же сомкнулась. Охранник выстрелил ещё раз, ещё, и каждая пуля проходила насквозь, как через воду.

Одно из щупалец метнулось к нему сверху. Оно упало с карниза, как верёвка, обвив шею и правое плечо. Охранник выронил карабин. Он схватился за щупальце обеими руками, пытаясь сорвать его, и его пальцы увязли в слизи по первую фалангу. Он закричал, высоким, срывающимся голосом, и крик его отразился от скал фьорда и вернулся эхом, утроенным, искажённым.

Второе щупальце хлестнуло белобрысого техника по ногам. Он рухнул на бетон причала. Субстанция потекла по его комбинезону, впитываясь в ткань, проступая на коже рук и шеи мокрыми, блестящими пятнами. Он бил ладонями по этим пятнам, размазывая слизь, и каждый удар только увеличивал площадь контакта.

— На катер! — заорал Ренке.

Голос его, впервые за всё время, поднялся до крика, и крик этот разрезал воздух, как свисток. — Все на катер! Сейчас!

Лотта уже была на борту. Пожилой техник перевалился через борт следом. Рулевой рванул канат с кнехта. Мотор взревел.

Ренке секунду стоял на причале. Он смотрел на охранника, обвитого щупальцем, на техника, катающегося по бетону. Смотрел на сами щупальца, расползающиеся по скале, десятки, целая сеть, пульсирующая, растущая, живая. Они ползли к причалу. Передние жгуты уже достигли кромки бетонной площадки, нависли над водой, покачиваясь.

Потом мужчина повернулся и прыгнул на катер, чудом не сломав себе ноги. Катер рванулся от причала. Винт вспенил чёрную воду. Расстояние между бортом и кнехтом выросло до метра, до двух, до пяти.

С причала, с кромки бетона, одно из щупалец метнулось вслед. Оно пролетело над водой, вытянувшись на полтора метра, и кончик его, плоский, раскрывшийся присоской, шлёпнулся в воду в полуметре от кормы. Плеснуло. Щупальце ушло под воду и растворилось.

Катер набирал скорость, подпрыгивая на волнах. Ледяной ветер бил в лицо, но сейчас он скорее помогал, отрезвляя от ужаса

Ренке стоял на корме, тяжело дыша. Рукав мундира на левой руке был разорван от запястья до локтя, и в прорехе виднелась кожа, покрасневшая, с тонкой полоской химического ожога. Он осмотрел руку, согнул пальцы, разогнул. Слизи на коже не было. Контакт был слишком коротким.

Лотта сидела на мокрой скамье, обхватив колени руками. Она не плакала. Лицо её было неподвижным, серым, словно вылепленным из мокрой глины. Только губы шевелились, беззвучно, как у человека, повторяющего одно и то же слово.

Мужчина сел рядом с ней. Катер шёл по фьорду, удаляясь от скалы, и рёв мотора делал разговор почти невозможным, но он наклонился к её уху.