— Лотта. Слушайте меня. Мы должны уничтожить лабораторию. Сейчас, пока субстанция не добралась до пещерного озера через нижний уровень. Если она соединится с колонией внизу, с тем, что живёт на глубине, мы не остановим её ничем.

Она повернула к нему лицо. Зрачки её были расширены, но взгляд сфокусировался, и в нём появилось что-то осмысленное. Она закрыла глаза на секунду. Открыла.

— Что вы предлагаете?

— Огонь, — сказал Ренке. — Криогенное хранилище на среднем уровне, запасы концентрата при минус двадцати. Спирт и ацетон в чулане рядом с лабораторией, восемь канистр. Если катер подойдёт к причалу на минимальное расстояние, я смогу вернуться внутрь, поджечь хранилище и выбраться до того, как температура в коридорах станет критической.

Лотта уставилась на него, будто он только что сказал самые глупые слова в мире.

— Вернуться туда? Вы видели, что творится снаружи. Щупальца на скале, на причале. Как вы собираетесь пройти?

— Через запасной тоннель. Западная стена, вход с каменного уступа над водой. Щупальца ползут от вентиляционных шахт, они на восточной и северной стороне. Западный вход может быть ещё свободен. Если нет, я увижу это и вернусь на катер.

— А если субстанция уже внутри? Если она заполнила средний уровень?

— Мне нужен только чулан с канистрами и электрический щит. Оба в двадцати метрах от запасного выхода. Быстро войти, замкнуть провода, разлить спирт и выбежать. Три минуты.

Лотта покачала головой. Медленно, из стороны в сторону.

— Я знаю расположение вентиляционных клапанов, — проговорила она. — Если вы хотите, чтобы огонь распространился равномерно, нужно создать тягу. Открыть заслонки на среднем уровне, чтобы воздух шёл из верхних шахт вниз, к пещере. Без тяги огонь задохнётся в бетонных коробках. Без меня вы не справитесь.

— Нет. Вы останетесь на катере.

— Клапаны ручные, герр гауптштурмфюрер. Четыре штуки, в разных концах коридора. Вы не найдёте их, даже если я нарисую вам схему. Они утоплены в стены, замаскированы под пожарные щитки. Я видела, как их устанавливал инженер Тодта. Я единственная, кто знает, где они и как они открываются. Каждый требует трёх полных оборотов штурвала против часовой стрелки, причём третий идёт туго, нужно знать, как поддеть стопор.

Ренке смотрел на неё. Три секунды. Пять.

— Хорошо, — кивнул он.

Потом мужчина обернулся и приказал повернуть обратно. На него все присутствующие поглядели с ужасом, поэтому пришлось быстро объяснять.

***

Катер подошёл к скале с западной стороны. Рулевой, унтерфельдфебель, вцепился в штурвал и непрерывно бормотал что-то себе под нос, то ли молитву, то ли ругательства. Уступ над водой был узким, метр шириной, с мокрыми камнями, покрытыми бурыми водорослями. Вход в запасной тоннель чернел в скале, тёмный прямоугольник, похожий на раскрытый рот.

Ренке спрыгнул на уступ первым. Камни скользнули под ногами, но мужчина удержался, ухватившись за выступ гранита. Лотта прыгнула следом. Он поймал её за локоть.

Тоннель был пуст. Ни слизи, ни мерцания, ни звука, кроме далёкого гула пожара, который ещё не начался. Нет, не пожара. Вентиляции. Она всё ещё работала, гнала воздух по артериям объекта. Они вошли.

Внутри было темно. Ренке включил фонарь, который взял из аварийного ящика на катере. Луч упёрся в бетонные стены, покрытые потёками влаги. Пол сухой. Воздух спёртый, тяжёлый, с привкусом дыма и того сладковатого йодистого запаха, который теперь навсегда будет ассоциироваться у него с этим местом.

Они работали молча и быстро. Лотта ушла открывать вентиляционные клапаны. Перед тем как скрыться за поворотом коридора, она обернулась.

— Четыре клапана. Мне нужно семь минут. Не уходите без меня.

— Семь минут, — повторил Ренке. — Ни секундой больше. — И будьте осторожны.

Она кивнула и исчезла в темноте. Он слышал, как её шаги удаляются, быстрые, чёткие, без колебаний. Потом стихли.

Сам же Ренке перетаскивал канистры. Чулан оказался там, где он запомнил, в двадцати шагах от запасного выхода. Дверь не заперта. Внутри стояли канистры, восемь штук, четыре со спиртом, четыре с ацетоном, выстроенные вдоль стены в ровный ряд, как солдаты на поверке. Он выволок четыре из них, по две в каждую руку, расставил вдоль коридора через равные промежутки. Каждая канистра весила около двадцати килограммов, и он чувствовал, как ноет обожжённое запястье при каждом рывке.

Мужчина откупорил канистры. Спирт потёк по бетонному полу, заполняя трещины и неровности, добираясь до двери хранилища. Запах ударил в ноздри, резкий, знакомый, почти домашний на фоне того сладковатого тошнотворного присутствия, которым был пропитан весь нижний уровень.

Он открыл криогенное хранилище. Холод ударил в лицо. Четыре стеклянных контейнера с концентратом стояли на полках, каждый в гнезде. Он вытащил один, поставил на пол рядом с откупоренной канистрой ацетона. Остальные, помедлив, бросил там же.

Из глубины коридора, со стороны лаборатории, донёсся звук. Влажное, шуршащее скольжение, словно кто-то тащил по полу мокрый мешок. Ренке замер, вслушиваясь. Звук повторился, ближе. Он направил луч фонаря в ту сторону.

В конце коридора, где луч превращался в размытое пятно, что-то двигалось. Низкое, плоское. Оно ползло по полу, прижимаясь к левой стене, и поверхность его мерцала знакомым голубоватым светом. Из переднего края поднимались два отростка, тонких, подвижных, ощупывающих воздух впереди себя. Субстанция нашла его. Почувствовала каким-то образом.

Ренке не побежал. Он подошёл к электрическому щиту, расположенному на стене между ним и надвигающейся массой. Снял крышку. Посмотрел на ряды предохранителей и клемм. Достал из кармана складной нож. Зачистил два провода и скрутил их накоротко. Предохранитель на двадцать ампер выбило мгновенно. Из клемм посыпались искры.

— Ну давай, Лотта, поторопись.

Первая искра упала в лужу у его ног. Спирт вспыхнул с низким, хлопающим звуком, и голубоватое пламя побежало по бетону, как живое существо, выпущенное из клетки. Оно неслось по лужам, перескакивало через неровности пола, добиралось до канистр. Ацетон занялся следом, ярче, горячее, с чёрным дымом, который мгновенно заполнил верхнюю треть коридора. Огонь добрался до первой канистры. Она вспыхнула, и пламя поднялось до потолка, и краска на бетоне зашипела, вздулась пузырями, начала чернеть.

Ренке увидел, как огненная волна побежала по коридору в сторону ползущей массы. Субстанция остановилась. Её отростки дёрнулись, втянулись обратно в тело, как пальцы, коснувшиеся горячей плиты. Масса попятилась, но спирт тёк быстрее. Пламя настигло передний край, и субстанция зашипела, задымилась, свернулась, как яичный белок на раскалённой сковороде. Свечение в ней из голубого стало жёлтым, потом бурым, потом погасло. Запах стал невыносимым, горелый белок, палёная плоть, химический едкий угар.

Жар навалился стеной. Ренке отступил к запасному выходу. Волосы на руках затрещали, обожжённое запястье вспыхнуло болью. Он щурился от дыма, который ел глаза и драл горло.

Из бокового коридора, кашляя, пригибаясь, выбежала Лотта.

— Четыре клапана, — прохрипела она. — Все открыты. Тяга пошла. Я слышала, как загудело в шахтах.

Ренке схватил её за локоть.

— Уходим. Сейчас.

Они бежали по тоннелю к выходу, держась за руки. За спиной ревело пламя, и горячий воздух толкал их в спины, как рука великана. Стены тоннеля были горячими на ощупь, бетон, нагретый изнутри, дышал жаром. Где-то в глубине объекта что-то лопнуло с резким хлопком, потом ещё раз, и звук этот был похож на отдалённые выстрелы.

Они выскочили из тоннеля на каменный уступ. Свет ударил в глаза, серый, пасмурный, но после темноты коридора казавшийся ослепительным. Катер стоял в паре метрах от уступа, рулевой удерживал его на месте, борясь с течением. Ренке промчался по берегу и прыгнул первым, затем поймал Лотту. Они перевалились через борт и упали на мокрые доски палубы. На мгновение оба оказались рядом, лицом к лицу, и пальцы Лотты сжали его запястье, коротко и крепко, прежде чем разжаться.

— Отходите! — крикнул Ренке, поднимаясь. — Полный ход!

Катер рванулся от скалы. Позади, из вентиляционных шахт, валил дым, чёрный, маслянистый, густой. Из запасного тоннеля, из которого они только что выбежали, вырвался столб горячего воздуха, смешанного с искрами. И ещё кое-что. Из тоннеля, вслед за огнём, метнулось щупальце, длинное, обугленное на конце, всё ещё дымящееся. Оно упало на камни уступа, судорожно дёрнулось и замерло. Свечение в нём погасло. Конец почернел и скрючился, как обгоревшая ветка. А потом стал таять, испаряемый пламенем.

Люди на борту молчали. Смотрели назад, на скалу. Их было мало, слишком мало, и каждый из них знал, что кого-то не хватает, но никто не произносил имён вслух.

Из вентиляционных шахт по-прежнему валил дым, чёрный, маслянистый, тяжёлый. Он стелился по воде, как туман. Изредка в его клубах мелькали отблески пламени, оранжевые с багровым. Но ни голубого свечения, ни мерцания, ни пульсации. Скала горела.

Один из водолазов, крепкий молодой парень, считал людей по головам, загибая пальцы. Он считал дважды, сбился, начал заново. Потом опустил руки и посмотрел на Ренке.

— Семь, — сказал он. — С вами и фройляйн Мильх. Из двадцати трёх.

Ренке кивнул. Остальные остались в скале. Остерман, Маттес, Шефер, охранник Бёме, техник Функе, ещё двое, схваченных щупальцами на причале. Остались навсегда. И другие, которые находились на разных уровнях и которые не смогли выбраться.

Лотта сидела на скамье, уронив голову на руки. Плечи её не вздрагивали, она не плакала, но всё её тело, маленькое, худое, в грязном халате, выражало такую степень опустошения, что смотреть на неё было физически тяжело. Ренке неловко положил ладонь ей на плечо. Она не подняла головы.

Через несколько секунд её рука поднялась и легла поверх его ладони. Они просидели так с минуту, молча, пока катер мерно бил по волнам.

Один из техников, пожилой мужчина в промасленном комбинезоне, тот самый, что первым перевалился через борт на причале, сидел на корточках у борта и блевал в воду. Между спазмами он бормотал имя, одно и то же, снова и снова. «Функе. Функе. Карл Функе.» Техник с обожжёнными кислотой руками, молчаливый, мёртвый на лестничной площадке, был его напарником и лучшим другом.

Лотта придвинулась к Ренке. Лицо было покрыто копотью, и сквозь копоть проступала бледность, нехорошая, зеленоватая.

— Маттес просил нас о помощи, — вдруг произнесла она.

Ренке молчал.

— Он был трус, — продолжила Лотта.

Голос её звучал ровно, без злости, без горечи, как медицинское заключение.

— Всё время трясся, потел, оглядывался. Боялся Остермана, боялся субстанции, боялся вас.

Она помолчала.

— В Тромсё будет комиссия. Расследование. Вопросы.

— Да, — ответил он.

— Что вы скажете?

— Правду. Профессор Остерман проводил несанкционированный эксперимент. Произошла утечка биоматериала. Возник пожар. Лаборатория уничтожена. Виновные мертвы. Проект «Медуза» закрыт.

— Это не вся правда.

Лотта подняла голову и посмотрела на удаляющуюся скалу. Дым над ней стал совсем жидким, последние клочья растворялись в низких облаках. Ничего не горело. Ничего не светилось. Только серый гранит, серая вода и серое небо.

— Герр гауптштурмфюрер, — произнесла она тихо.

Он обернулся.

— Да?

— Кто вы на самом деле, герр гауптштурмфюрер?

— Я уже отвечал. Инспектор Главного управления.

— Инспекторы не знают, где находится чулан с канистрами, до того как войдут в коридор. И где электрический щит. И как открываются вентиляционные клапаны.

Ренке смотрел на неё. Ветер с фьорда шевелил ей волосы, выбившиеся из узла, покрытые пеплом и сажей.

— Я тот, кто сжёг лабораторию, — ответил он. — Этого вполне достаточно.

Уголок его губ едва заметно дрогнул, и на мгновение женщина увидела в его лице что-то другое. Не инспектора и не офицера, а просто очень уставшего человека.

Лотта долго молчала. Потом кивнула, медленно, один раз, и отвернулась к воде.

Катер шёл к Тромсё. Ветер крепчал. На западе, за скалами, за облаками, за линией горизонта, которой не было видно, садилось солнце, невидимое, непроверяемое, принимаемое на веру. Как многое в этой войне. Как почти всё.

Они вышли из горловины фьорда на открытую воду. Скала уменьшилась, стала тёмным зубцом на фоне серого неба. Дым слился с облаками. Через десять минут ничто на поверхности моря не указывало на то, что в этих скалах когда-либо находилось что-то, кроме камня.

Ренке застегнул пуговицу мундира и провёл ладонью по волосам. Как бы случайно, он коснулся внутреннего кармана, проверяя, всё ли на месте, где находились копии исследований профессора, секретные данные, которые пойдут руководству. Лицо его снова приобрело то стёртое, бесстрастное выражение, с которым он тем утром ступил на мокрый причал. Гауптштурмфюрер СС Карл Ренке, инспектор Главного управления имперской безопасности, возвращался с задания.

А человек по имени Кирилл Андреевич Решетов, капитан Главного разведывательного управления Генерального штаба Красной Армии, позывной «Грач», продолжал свою войну. Невидимую, беззвучную, не отмеченную ни на одной карте.

Катер шёл к Тромсё. Ветер стих. Море разгладилось. И только далеко позади, в чёрной глубине затопленной пещеры, куда не добрался огонь и куда не достанет ни одна бомба, продолжали мерцать слабые голубоватые огни. Они пульсировали в своём древнем, нечеловеческом ритме, терпеливо и безразлично ко всему, что происходило наверху. Они ждали.