Не отражённый свет фонарей. Собственное свечение. Десятки, может сотни, слабых голубоватых точек, которые медленно перемещались в глубине, как звёзды на ночном небе, если бы небо оказалось жидким и перевёрнутым.

— Колония, — встал рядом Остерман, и его лицо, освещённое снизу отблесками от воды, выглядело неузнаваемым. — Мы до сих пор не установили её границ. Водолазы погружались на тридцать метров, дальше пещера сужается и уходит, по-видимому, в открытое море. Медузы, изоподы, полихеты и несколько видов, которых мы вообще не можем отнести ни к одному известному типу. Это замкнутая экосистема, существующая здесь, возможно, тысячелетия. Изолированная от остального океана. Эволюционировавшая в полной темноте.

— И вы черпаете из неё сырьё.

— Водолазы собирают образцы ежедневно. Ткани медуз, слизь со стенок, фрагменты придонных организмов. Всё это обрабатывается в лаборатории. Выход концентрата невелик, около пяти кубических сантиметров из ста килограммов сырой биомассы. Но качество… Ренке почти не слушал. Он смотрел на воду.

На поверхности, у самого берега, в полосе света от его фонаря, что-то шевельнулось. Медленное, плавное движение, как если бы кто-то протянул руку под водой и убрал её. Круги разошлись по маслянистой глади. И вместе с ними пришёл запах, густой, тёплый, почти осязаемый. Запах живого нутра.

Одна из светящихся точек поднялась из глубины и остановилась прямо под поверхностью. Стало видно, что это не точка, а силуэт, размытый водой, но различимый. Купол медузы, крупный, сантиметров пятьдесят в диаметре, с длинными щупальцами, уходящими вниз. Тело медузы пульсировало, и свечение его менялось в ритме, который Ренке уже слышал ночью через перекрытия. Тот же медленный, ровный ритм. Как сердцебиение.

— Они нас чувствуют, — проговорил он.

— Да, — ответил Остерман, и в его голосе послышалось что-то, напоминающее нежность. – Видимо, так и есть.

Они стояли на каменном уступе над водой, и Остерман рассказывал о первом погружении, о водолазе по фамилии Крюгер, который поднялся на поверхность белый, как мел, и три дня не мог говорить связно. О том, как медузы приближались к водолазам и зависали вокруг, светясь, пульсируя, будто изучая пришельцев. О том, как одна из них коснулась щупальцем голой руки техника, который менял шланг, и техник не убрал руку, а замер и смотрел, как на тыльной стороне ладони разгладились мелкие шрамы и трещины от работы с реактивами.

— Он потом две недели смотрел на свою руку, — проговорил Остерман. — Показывал всем. Гладкая, розовая, как у ребёнка. Он сказал, что впервые за десять лет рука не болит. Потом он попросил разрешения спуститься снова. Я разрешил. Он опустил обе руки в воду и держал их так четыре минуты. Все мозоли сошли. Кожа стала мягкой.

— И что дальше?

— Хм. Ногти начали слоиться на третий день. А на пятый он проснулся и не смог согнуть пальцы. Суставы затвердели. Мы сделали рентген. Хрящевая ткань замещалась чем-то, по плотности похожим на коралл.

— Где он сейчас? — спросил Ренке.

— В Тромсё. В госпитале. Списан по инвалидности. Руки ампутированы по запястья.

Остерман произнёс это так спокойно, что Ренке на мгновение подумал, что ослышался. Потом понял, что не ослышался.

Они поднялись обратно молча.

***

Катастрофа случилась в четыре часа пополудни. К этому моменту Ренке уже составил для себя полную картину. Он знал расположение всех секторов. Знал, где находятся запасы концентрата в криогенном хранилище при температуре минус двадцать. Знал, что аварийная система блокировки секторов работает от механических затворов, не зависящих от электричества. Знал, что главный энергетический щит расположен на среднем уровне, в конце коридора, за незапертой решёткой. Знал, что канистры с этиловым спиртом и ацетоном для промывки оборудования хранятся в чулане рядом с лабораторией, восемь канистр по двадцать литров. Знал, что персонал объекта составляет двадцать три человека, включая охрану, техников и водолазов, и что шестеро из них в данный момент находятся на верхнем уровне.

Он знал всё, что ему требовалось знать. И все эти данные в скором времени должны были улететь наверх. Собственно, именно для этого Ренке сюда и прибыл. Увидеть то, что недоступно, а потом доложить, составить отчёт.

Ренке обнаружил неожиданность, спустившись в лабораторию после обеда. Сама лаборатория была пуста, если не считать Лотты, которая стояла у входа в сектор F с таким выражением лица, с каким стоят у закрытых дверей люди, слышащие за ними что-то, чего не хотят слышать.

— Он внизу, — сказала она. — С Маттесом. Они спустились двадцать минут назад. Остерман нёс шприцы и ампулу. Я пыталась его остановить. Он сказал мне, что если я не отойду от двери, он вызовет охрану и запрёт меня в одной из камер.

— Он так сказал?

— Именно так. Дословно.

Ренке не стал задавать больше вопросов. Он прошёл мимо неё, открыл дверь в сектор F и начал спускаться. Лотта поспешила за ним.

Они нашли Остермана в камере F-1. Дверь была распахнута. Маттес стоял в коридоре, привалившись к стене, и лицо его имело тот характерный серо-зелёный оттенок, какой бывает у людей, близких к обмороку. Он держал в руках пустую ампулу и смотрел на неё, как на гранату с выдернутой чекой.

Профессор стоял над Хальвданом. Один шприц, «Рекорд» на двадцать кубиков, был уже пуст и лежал на полу у ног профессора. Второй он держал в правой руке, и игла его была погружена в бедро Хальвдана. Тело норвежца ещё сохраняло человеческие очертания. Кожа, полупрозрачная и влажная, обтягивала различимые контуры мускулатуры и костей. Лицо, хотя и изменённое, оставалось лицом. Можно разобрать скулы, линию челюсти, впадины глазниц. Игла входила в ткань бедра, и ткань эта, хотя и странная, хотя и не совсем живая в привычном смысле, была ещё достаточно плотной, чтобы удержать иглу. Ещё не каша. Ещё не медуза. Ещё человек, пусть и на самом краю.

— Профессор, — потребовал Ренке. — Положите шприц и выйдите из камеры.

Остерман не двинулся. Большой палец его правой руки лежал на поршне, готовый надавить.

— Одну минуту, герр гауптштурмфюрер. Только одну.

Ренке шагнул к порогу камеры и указал рукой в сторону коридора, туда, где за стальной дверью камеры F-3 на полу лежала бесформенная студенистая масса.

— Вы хотите, чтобы немецкий солдат выглядел так? Полтора квадратных метра желе на бетонном полу, вот ваш неуязвимый воин?

Остерман побледнел, но палец с поршня не убрал.

— F-3 получил пятикратную дозу, — быстро заговорил он. — Грубая ошибка калибровки, я признаю. Но Хальвдан готов. Четырнадцать суток адаптации. Его ткани приняли препарат. Без дальнейших экспериментов мы никогда не узнаем, где проходит граница между распадом и завершённым метаморфозом. Мне нужны данные. Закройте проект сейчас, и всё, чему мы научились, умрёт.

— Положите шприц. Это приказ.

Профессор посмотрел вниз, на тело Хальвдана, и на его лице появилось выражение, в котором смешались упрямство и какая-то болезненная нежность.

— Я вам сейчас всё докажу, — прошептал он. — Вы увидите всё собственными глазами.

Поршень шприца пошёл вниз. Неразбавленный концентрат вошёл в тело Хальвдана. Первые три секунды ничего не происходило.

На четвёртой тело вздрогнуло. Не конвульсия, не рефлекс, а волна, прокатившаяся от бедра к голове и обратно, как рябь по поверхности пруда. Нити слизи, покрывавшие стены и потолок камеры, натянулись до звона. Свечение, прежде слабое и ровное, резко усилилось, стало пульсирующим, ярким, и камера наполнилась голубоватым мерцанием, от которого на стенах заплясали мокрые тени.

Остерман отступил на шаг, прижимая использованный шприц к груди. На его лице играло выражение экстатического ожидания.

Тело на койке начало менять форму. Контуры растворялись, как сахар в горячем чае. Конечности теряли длину, втягивались в корпус, который одновременно расплывался вширь, заливая собой койку, стекая с её краёв на пол. Голова, последнее, что сохраняло хоть какую-то человеческую форму, медленно оплыла, превращаясь в неровный бугор на поверхности расширяющейся массы. Глаза исчезли. Рот исчез. Остались только складки, впадины и гребни на поверхности студенистого тела, которое всё росло, всё наполнялось светом, всё увереннее занимало пространство камеры.

— Вы знаете, — начал профессор. – Ведь из этого может получиться отличное оружие. Только представьте на секунду, как наши войска, изменённые, смогут в морях и океанах иметь превосходство над врагом. Им не нужен кислород. Им не нужны корабли. Они будут вполне самостоятельными, автономными. Это будет новая раса. Подводная раса…

И тогда масса издала звук. Не крик. Не стон. Низкий, вибрирующий гул, идущий, казалось, не от неё, а сквозь неё, из-под пола, из стен, из толщи скалы. Тот самый звук, который Ренке слышал ночью. Пульсация. Сердцебиение пещеры.

Нити слизи, покрывавшие стены камеры, задрожали и начали удлиняться. Они потянулись к двери. К порогу. К коридору.

— Вы видите? — выдохнул Остерман. — Он выходит за пределы индивидуального тела! Он расширяет свою сеть! Это не организм, это колония! Единый, распределённый… Одна из нитей коснулась его ботинка. Мягко, почти ласково, обвила носок и двинулась вверх, к голенищу.

Остерман посмотрел вниз. Его лицо не изменилось. Он всё ещё улыбался. Потом нить рывком затянулась. Ботинок лопнул по шву. Нить прошла через кожу обуви, через носок, через кожу ноги, мгновенно и беззвучно, как раскалённая проволока через масло. Кровь хлынула на бетон, яркая, красная, живая, и на мгновение казалось, что это единственное настоящее в этой камере, единственное, что ещё принадлежит обычному миру. Остерман открыл рот, и улыбка ещё держалась на его губах, когда крик наконец вырвался наружу.

Крик был высокий, срывающийся, совсем не похожий на голос учёного, читавшего лекции в кильских аудиториях. Это был крик животного, пойманного в капкан.

Вторая нить. Третья. Четвёртая. Они летели к нему со стен, с потолка, из массы на полу. Каждая впивалась в плоть и тянула, тянула к центру, к пульсирующей, светящейся субстанции, которая уже залила половину камеры и подбиралась к порогу.

Остерман упал на одно колено. Его халат пропитался кровью и слизью. Очки слетели и хрустнули под ним. Он уже не кричал, а выдавливал из себя короткие, хриплые звуки, похожие на лай. Нити оплели его ногу до бедра, и нога, на глазах Ренке и Лотты и Маттеса, который всё ещё стоял в коридоре и смотрел, не в силах отвернуться, нога начала менять цвет. Из красного в розовое, из розового в белёсое, из белёсого в ту самую полупрозрачность, которую они видели у Хальвдана. Плоть размягчалась. Контуры ботинка расплылись, слились с ногой, и невозможно стало понять, где кончается обувь и начинается тело.

Остерман поднял руку, свободную от нитей, и протянул её к двери. Пальцы его тряслись. Рот открылся, и из него вышло слово, одно-единственное слово, совсем тихое.

— Hilfe.

Помощь.

Ренке действовал.

Он шагнул к двери и навалился на неё плечом. Нити слизи, протянувшиеся через порог, натянулись. Одна из них хлестнула его по запястью, обжигая через рукав мундира. Боль была резкой, похожей на прикосновение раскалённого металла. Он не остановился. Дверь пошла. Нити лопнули с мокрым треском, разбрызгивая прозрачную жидкость. Засов встал на место.

Из-за двери донёсся последний звук Остермана. Не крик, не слово. Влажное, глубокое бульканье, как будто кто-то захлёбывался в жидкости, которая поднималась снизу, изнутри, заполняя горло, лёгкие, рот. Потом бульканье смолкло. Остался только гул. Низкий, ровный, нарастающий.

Маттес сидел на полу коридора, обхватив голову руками. Пустая ампула валялась рядом, и он раскачивался, как Сигрид за стеной, в том же монотонном, безостановочном ритме. Из его рта вырывались обрывки слов, бессвязных, повторяющихся.

— Он сам, он сам вошёл, я говорил, я говорил ему, не надо… Лотта стояла на лестнице, ведущей наверх. Лицо её, и без того бледное, стало совсем белым. Руки повисли вдоль тела. Но глаза оставались сухими, сосредоточенными, как у человека, который уже отплакал всё заранее.

— Наверх, — приказал Ренке. — Оба. Немедленно.

Он наклонился к Маттесу, взял его за грудки и рывком поставил на ноги. Молодой человек пошатнулся, но устоял. Глаза его, красные, мокрые, бегали по сторонам.

— Он жив? — спросил Маттес. — Профессор, он ещё… — Идите, — подтолкнул Ренке.

Они поднялись. Маттес шёл впереди, цепляясь за перила обеими руками. Лотта за ним. Ренке замыкал.

На полпути он остановился и прислушался. Снизу, из-за стальной двери сектора F, сквозь толщу камня, шёл звук. Не бульканье, не гул, а что-то новое, тихое, скрежещущее, как будто масса внутри камеры искала выход и пробовала стены на прочность. Щупала петли двери. Текла по трещинам в бетоне.

Он повернулся и пошёл наверх, утерев краем рукава выступивший на лбу холодный пот. Перед глазами всё ещё стояла та ужасная картина с профессором. Всё казалось каким-то безумием, ночным кошмаром.

На площадке между уровнями Маттес остановился, тяжело дыша. Он упёрся руками в колени и стоял так несколько секунд, глядя в пол. Потом выпрямился, обернулся к Ренке, и лицо его, серо-зелёное, мокрое от пота, исказилось выражением, в котором мешались ужас и какая-то жалкая, детская надежда.

— Может быть, дверь удержит, — предположил он. — Может быть, она не выберется. Сталь ведь. Сталь толщиной в два сантиметра. Она не растворит сталь, правда? Она же органическая, она не может… — Маттес, — перебил Ренке. — Идите.

Тот сглотнул, кивнул и полез дальше. Перила под его ладонями скрипели.

Они вышли на средний уровень. Ренке закрыл за собой дверь на лестницу и задвинул засов. Потом прислушался. Несколько секунд стояла тишина, нарушаемая только дыханием трёх человек и далёким гудением вентиляции. Потом снизу донёсся звук. Мягкий, влажный, похожий на то, как медленно отдирают пластырь от кожи. И снова тишина.