— Один к десяти. При более высоких концентрациях начинается спонтанная агрегация пептидов, препарат теряет текучесть и… — И что?

— И ведёт себя непредсказуемо, — громко сглотнул молодой человек. — Профессор Остерман считает, что это не проблема, а свойство. Я не уверен.

— Температурная зависимость?

— При температуре ниже четырёх градусов Цельсия препарат переходит в инертное состояние. Кристаллизуется. При нагреве свыше тридцати семи реактивность резко возрастает. При температуре тела, тридцать шесть и шесть, он наиболее активен.

— Вот почему подопытные ищут холод, — сказала Лотта, появившаяся в лаборатории.

Она стояла у двери, прислонившись плечом к косяку.

— Их организм инстинктивно пытается замедлить процесс.

Остерман, не поворачиваясь, едва слышно цокнул языком, но на этот раз промолчал. А Маттес опустил глаза в пробирку.

Ренке смотрел на ампулу с концентратом. Вязкая жидкость слабо мерцала в стеклянном цилиндре. Казалось, что она реагирует на его взгляд, что мерцание чуть усилилось, стало ритмичнее, когда он наклонился ближе. Но это, разумеется, оптическая иллюзия. Преломление света в боросиликатном стекле при изменении угла наблюдения.

Разумеется.

Он выпрямился.

— Мне нужен доступ в сектор F. С вами, профессор.

Остерман, стоявший поодаль и делавший вид, что изучает записи в журнале, повернулся, не удивившись знанию о закрытом секторе. Только жилка на шее чуть дёрнулась и взгляд метнулся к помощнице. Он помолчал секунду, словно взвешивая, стоит ли изображать неведение, и быстро от этого отказался. Все равно он за завтраком проболтался, когда просил разрешения.

— Разумеется. Маттес, ключи.

Они спустились вчетвером. Остерман впереди, за ним Ренке, потом Лотта, замыкал Маттес, который на каждой третьей ступеньке оглядывался назад, словно ожидая, что за ним кто-то идёт. Лестничный марш вёл круто вниз. Ступени влажные, покрытые тонким слоем чего-то скользкого. Маттес один раз поскользнулся, схватился за перила и тихо выругался. Остерман даже не обернулся.

Лотта на одном из поворотов задела плечом Ренке в тесноте лестничного пролёта. Она коротко извинилась. Он кивнул, почти не глядя, но уловил запах карболки и чего-то цветочного, едва различимого, от её волос.

Нижний уровень. Коридор уже и ниже, чем наверху. Стены не бетонные, а частично скальные, грубо обтёсанные, с проступающими жилами кварца. Пол залит тонким слоем воды, сантиметра три, не больше, и вода эта странно поблёскивала в свете ламп. Не просто отражала свет, а словно содержала в себе собственное свечение, слабое, еле уловимое.

Остерман открыл дверь сектора F с привычной лёгкостью и вошёл в коридор как к себе домой. Он даже выпрямился, расправил плечи, как человек, входящий в любимый кабинет после долгой отлучки.

— Субъект F-1, Хальвдан, — остановился он у первой камеры и открыл глазок. — Четырнадцатые сутки. Прогресс стабилен.

Ренке заглянул.

Хальвдан лежал на койке на спине, вытянувшись во весь рост. Глаза открыты. Руки вдоль тела, ладонями вверх. Кожа на руках, шее и лице утратила цвет и фактуру живой ткани. Она стала гладкой, влажной, полупрозрачной, как кожица у пещерных протеев, слепых саламандр, живущих в подземных озёрах. Сквозь неё проступала сеть сосудов, но сосуды светились, очень тихо, очень слабо, тем же голубоватым мерцанием, что и субстанция в сосуде наверху. Из-под ногтей, как и описывала Лотта, тянулись нити слизи. Они покрыли стену у изголовья и часть потолка тонкой, почти невесомой сетью, похожей на паутину, но влажную и слегка пульсирующую.

Контуры его тела пока сохранялись. Можно было различить плечи, грудную клетку, руки и ноги. Человеческий силуэт, хотя уже изменённый, оплывший, как восковая фигура в нагретой комнате. Он ещё не был тем, во что мог превратиться. Ещё нет.

— Полная утрата кожного пигмента, — комментировал Остерман деловитым тоном. — Замещение дермальной ткани мезоглеальным аналогом. Обратите внимание на конечности, герр гауптштурмфюрер. Фаланги пальцев удлинились на тридцать, возможно, тридцать пять процентов. Межпальцевые перепонки формируются. Дыхание замедлено до четырёх вдохов в минуту, но кислородного голодания нет. Субъект перешёл на кожный газообмен, как у амфибии.

— Он вообще жив? — спросил Ренке.

— Он существует, — ответил Остерман, и в его голосе прозвучало удовлетворение.

— Это разные вещи, профессор.

— Это зависит от определения жизни.

Они перешли ко второй камере. Здесь Остерман впервые заколебался. Он открыл глазок, посмотрел и быстро закрыл его. Пальцы его, зажавшие заслонку, побелели в суставах.

— Субъект F-3. Двадцатые сутки. К сожалению, инъекция повышенной концентрации привела к дезорганизации.

— Откройте камеру, — приказал Ренке, после того, как также поглядел в глазок.

— Герр гауптштурмфюрер, я не рекомендовал бы… — Откройте.

Маттес, получив неохотный кивок от Остермана, дрожащими руками отодвинул засов. Дверь распахнулась.

Запах ударил первым. Не гниение, нет. Гниение имеет узнаваемый, пусть и отвратительный характер, распад белка, работа бактерий. А это пахло иначе. Сырой плотью, морской глубиной, чем-то живым и одновременно чуждым. Запах тёплой медузы, выброшенной на берег. Запах внутренностей существа.

То, что лежало на полу камеры, не имело формы. Масса площадью примерно в полтора квадратных метра, толщиной сантиметров в десять, студенистая, полупрозрачная, с голубоватым свечением, исходившим откуда-то из глубины. В ней угадывались вкрапления, более плотные структуры, когда-то являвшиеся костями, но теперь размягчённые, изогнутые, как если бы их извлекли из скелета и бросили в тёплый желатин. На поверхности массы медленно появлялись и исчезали пузырьки, каждый с тихим, едва слышным щелчком. В одном месте, ближе к центру, что-то ритмично сокращалось. Сердце? Фрагмент кишечника? Нечто, не имеющее названия в человеческой анатомии?

— Субъект получил пятикратную терапевтическую дозу, — сказал Остерман, и голос его звучал почти извиняющимся. — Морфологический распад оказался слишком быстрым. Скелетная система не выдержала. Но обратите внимание, масса жива. Она реагирует на свет, на вибрацию. Отдельные клеточные структуры сохраняют функциональность. Это не смерть. Это… — Это человек, которого вы превратили в слизь, — произнёс Ренке, сжав губы.

Остерман снял очки и принялся протирать их. Руки его тряслись. Не от страха и не от стыда. От возбуждения.

— Дозировка требует уточнения, — пробормотал он. — Если бы мне дали ещё два месяца и увеличили поставки исходного материала… — Остальные камеры, — перебил Ренке.

Третью камеру слева он осмотрел через глазок. Сигрид. Женщина сидела в углу, подтянув колени к груди, и раскачивалась. Тело изменилось. Плечи оплыли, стали покатыми. Руки от локтей до кистей покрывала прозрачная кожа. Пальцы удлинились, суставы размягчились, и кисти приобрели странную, текучую форму, словно костей в них стало меньше, а хрящей больше. На тыльной стороне ладоней проступили мелкие бугорки, из некоторых сочилась капля прозрачной жидкости. Лицо сохранило человеческие черты, но они словно оплыли, потеряли чёткость. Нос сгладился, губы утончились и побледнели. Глаза остались на месте, но белки их стали молочно-серыми, а зрачки превратились в узкие горизонтальные щели.

Она, видимо, почувствовала, что на неё смотрят. Рот её открылся. Из него вышел звук, шёпот, слабый, раздавленный, похожий на шелест мокрого песка. Ренке разобрал слова сквозь железную дверь.

—… kalt… det er så kaldt… Норвежский. «Холодно. Так холодно».

Ренке отступил от глазка.

В четвёртой и пятой камерах он обнаружил тела. Одно уже неподвижное, превратившееся в студенистую массу, покрывшую собой всю поверхность пола и частично стены. Другое ещё подающее признаки жизни, но настолько далёкое от человеческого облика, что определить пол или возраст не представлялось возможным. Оно лежало на боку, свернувшись, и из того, что когда-то было спиной, росли тонкие, полупрозрачные нити, тянувшиеся к потолку, как корни растения, перевёрнутого вверх ногами. Нити слабо подрагивали. Тело испускало тихий звук, непрерывный, монотонный, похожий на гудение провода на ветру.

Шестая камера пустовала. На полу остались пятна слизи и борозды, процарапанные ногтями. Борозды шли от койки к двери, параллельными полосами, как будто человек полз, цепляясь за бетон, и скрёб его, пока ногти не сломались. В нескольких бороздах Ренке заметил тёмные, засохшие вкрапления. Кровь и что-то другое, желтоватое, с перламутровым отливом, вместе с клочьями волос.

— Субъект F-6 скончался на девятые сутки, — пояснил Остерман, поймав его взгляд. — Отторжение. Организм не принял препарат. Массивное внутреннее кровотечение. Тело утилизировано.

— Как именно? — спросил Ренке.

Профессор замялся. Протёр очки. Потёр переносицу большим и указательным пальцами.

— Сброшено в пещерное озеро, — ответил он наконец. — Колония утилизирует органику.

— Закройте камеру, — приказал Ренке.

Мужчина постоял ещё секунду, глядя на окровавленные следы. Потом обернулся и встретил взгляд Лотты. Она стояла у стены, прижав кулак к губам. Ничего не нужно было говорить.

Они поднялись обратно. Маттес шёл последним, постоянно вытирая рот тыльной стороной ладони. На ступеньках он снова поскользнулся и на этот раз упал, ударившись коленом. Встал, выругался, пошёл дальше, прихрамывая. Никто не помог ему и не обернулся.

В лаборатории Остерман остановился у аквариума с медузами и стоял так с полминуты, глядя на пульсирующие купола за стеклом. Потом заговорил, не оборачиваясь, тихо, почти для себя.

— Вы думаете, что я чудовище, герр гауптштурмфюрер. Я вижу это по вашему лицу, хотя вы умеете его контролировать лучше большинства людей, которых я встречал. Вы видели камеры и вынесли приговор. Это естественно. Но позвольте вам кое-что сказать. Эти люди, там, внизу, они были приговорены к смерти. Они должны были сгнить в лагере от тифа, от голода, от пули в затылок. Я дал им шанс. Не на жизнь в прежнем понимании, нет. Но на существование. На продолжение. Turritopsis бессмертна. Она обращает старение вспять, она возвращается к стадии полипа и начинает заново. Снова и снова. То, что происходит с моими субъектами, это не гибель. Это начало нового цикла. Они не умирают. Они перестают быть людьми. Но они продолжают быть.

Он обернулся. На его лице не было безумия. Не было злобы. Было нечто, гораздо более пугающее. Искренность.

— Вы не видите разницы между существованием и жизнью, профессор, — сказал Ренке. — Это и делает вас опасным.

Остерман резко выпрямился. Лицо его потемнело, пигментные пятна на лбу налились кровью, превратившись в багровые острова на бледной коже.

— Опасным? — произнёс он это слово так, словно пробовал его на вкус и нашёл оскорбительным. — Вы говорите об опасности мне, человеку, который держит в руках будущее германского солдата? Представьте себе, герр гауптштурмфюрер. Представьте пехотинца, которому осколок снёс половину лица. Через двадцать минут после нанесения препарата он снова в строю. Челюсть восстановлена. Глаз на месте. Он видит, он дышит, он стреляет. Представьте танкиста, обгоревшего в машине до костей. Через час его кожа розовая, как у младенца. Через два он снова садится в танк.

Он шагнул ближе к Ренке, и стёкла его очков, которые он всё ещё держал в руке, блеснули в свете ламп.

— Это не просто регенерация, аэто щит для всего Рейха! Армия, которая не знает потерь от ранений. Солдаты, которые возвращаются из госпиталя не через месяцы, а через часы. Фюрер получит то, о чём мечтал каждый полководец в истории, почти неуязвимую армию. А вы стоите здесь и рассуждаете о разнице между существованием и жизнью, как университетский философ на семинаре.

Он перевёл дыхание. Пальцы, сжимавшие очки, побелели.

— Долголетие, герр гауптштурмфюрер, это не просто продление жизни на пять или десять лет. Turritopsis не стареет. Она обращает процесс вспять. Если мы доведём исследования до конца, мы дадим германскому народу то, что не удавалось ни одной цивилизации за всю историю человечества. Мы остановим биологические часы. Руководство Рейха, лучшие умы нации, лучшие воины, они будут жить столько, сколько потребуется. Не годы, не десятилетия. Вы понимаете, что это означает? Это означает Тысячелетний Рейх в буквальном смысле слова. Не метафора, не лозунг на плакате. Реальность.

Он замолчал. Дыхание его было частым, прерывистым, как после бега. В лаборатории стояла тишина, нарушаемая только тихим бульканьем воды в аквариумных фильтрах и далёким гудением вентиляции.

Лотта стояла в стороне, у рабочего стола, скрестив руки на груди. Выражение её лица не оставляло сомнений в том, что она думает о каждом слове профессора.

Ренке выдержал паузу. Потом произнёс негромко, без выражения, как человек, констатирующий температуру воздуха.

— Ваш кролик не ест девятые сутки, профессор. Ваш рыбак из Бергена покрылся слизью и перестал говорить на седьмой день. А женщина по имени Сигрид чувствует, как что-то ползёт у неё внутри. Это и есть ваш щит для Рейха?

Остерман моргнул, а потом надел очки, которые всё это время держал в руке, и молча прошёл к своему рабочему столу.

***

К полудню Ренке объявил, что хочет осмотреть нижнюю пещеру, место добычи исходного биоматериала.

Спуск занял двадцать минут. Узкий проход, прорубленный в скале, вёл почти вертикально вниз, переходя местами в металлические лестницы с решётчатыми ступенями, мокрыми и скользкими. Воздух менялся с каждым метром. Он становился тяжелее, солонее, насыщеннее тем самым сладковатым, органическим запахом, который наверху чувствовался лишь намёком. С Ренке спустился только Остерман. Маттес отказался, сославшись на ушибленное колено. Лотта осталась в лаборатории.

Пещера открылась внезапно, как зал за дверью. Луч фонаря упёрся в каменный свод, покрытый наростами, похожими на оплывшие сосульки, и соскользнул вниз, к поверхности воды. Подземное озеро, или, точнее, затопленная морской водой полость в скале. Площадь, на глаз, метров пятьдесят на тридцать. Вода чёрная, неподвижная, густая. И в ней, под поверхностью, на глубине, которую невозможно определить в темноте, мерцали огни.