Клетки шли в два ряда. Кролики, крысы, две кошки. Большинство выглядели нормально, если не присматриваться. Но Ренке присмотрелся.

Кролик из фильма, тот самый, с зажившей раной на боку, сидел в углу клетки, повернувшись мордой к стене. Морковь и капустный лист, положенные в кормушку, остались нетронутыми. На месте зажившей раны шерсть росла нормально, но кожа под ней, видная там, где мех чуть расходился, отливала бледным, неестественным блеском. Когда Ренке наклонился к решётке, кролик не повернулся. Он вообще не двигался. Только уши, прижатые к спине, время от времени мелко подрагивали.

Крыса с восстановленной лапой занимала клетку в нижнем ряду. Она двигалась, ходила по кругу, ритмично, безостановочно, как заведённый механизм. Новая лапа функционировала, но выглядела иначе, чем остальные три. Чуть длиннее, чуть тоньше, с суставами, которые сгибались под неправильным углом. Кожа на ней была лишена шерсти и покрыта влажной плёнкой, блестящей в свете ламп.

— Тканевая совместимость не вполне достигнута, — прокомментировал Остерман. — Новая конечность формируется из клеток-предшественников, которые дифференцируются под воздействием препарата, но программа морфогенеза не всегда точно воспроизводит исходную архитектуру.

— Она не ест, — сказала Лотта.

Остерман покосился на неё с коротким раздражением, но промолчал. Женщина стояла чуть позади, скрестив руки на груди, и его недовольство её явно не трогало.

— Уже четвёртые сутки. И температура тела упала на полтора градуса ниже нормы. Она ищет холодные участки клетки, забивается в угол, где проходит вентиляционная труба.

Ренке выпрямился.

— Смертность среди подопытных?

— Семнадцать процентов, — ответила Лотта раньше, чем профессор успел открыть рот. — Из двадцати трёх обработанных животных четыре погибли. У трёх из них наблюдался некроз в зонах, не прилегающих к области нанесения препарата. У одного… — У одного произошла системная реакция, — перебил Остерман с раздражением на болтливую помощницу, которое он уже не скрывал. — Аллергического характера. Анафилаксия. Это нормальный процент потерь для экспериментальной фазы.

Ренке не ответил. Он смотрел на кошку в дальней клетке. Большая серая кошка с длинной шерстью, которая когда-то принадлежала, вероятно, кому-то из персонала. У той на правой передней лапе, чуть выше запястья, виднелось кольцо изменённой кожи, влажной, гладкой, с тем же перламутровым отблеском. Кошка лежала на боку и дышала медленно, очень медленно, с интервалами, которые казались слишком долгими для живого существа. Глаза её не мигали. Зрачки расширены до предела, и в них словно застыла мутная плёнка.

Он отвернулся.

— Мне нужны все журналы. Все протоколы, включая отбракованные. Инвентарные ведомости по расходу реактивов. Схема вентиляции объекта и протоколы аварийной изоляции секторов. К вечеру.

Остерман побледнел, но кивнул.

***

Карл Ренке работал до позднего вечера. Ему выделили тесный кабинет на верхнем уровне, с письменным столом, койкой и настольной лампой, чей абажур давал круг резкого жёлтого света. За кругом начиналась темнота, из которой проступали только углы стен.

Он читал. Страница за страницей, тетрадь за тетрадью. Почерк Остермана, размашистый и уверенный, перемежался аккуратными записями Лотты, мелкими, угловатыми буквами с характерными немецкими лигатурами. Маттес писал редко и коряво, его записи сводились к техническим пометкам о давлении в автоклаве, температуре центрифуги, времени экспозиции образцов.

Научная часть не вызывала сомнений. Остерман не врал и не преувеличивал, по крайней мере в том, что касалось фактов. Препарат действительно обладал регенеративными свойствами, не имеющими аналогов. Экстракт из тканей глубоководных медуз вида, ещё не описанного в зоологической литературе, содержал комплекс низкомолекулярных пептидов, каждый из которых в отдельности стимулировал деление клеток, а в совокупности запускал каскад реакций, приводящих к формированию новой ткани на месте повреждённой. Механизм напоминал эмбриональное развитие, но с одним принципиальным отличием. Новая ткань не всегда воспроизводила исходную. Она была другой.

В журнале Лотты Ренке нашёл запись от четвёртого сентября, подчёркнутую красным карандашом.

«Образец К-14, кролик, самец, 3,2 кг. Обработка RBM концентрации 0,4% на область рваной раны левого бедра. Рана полностью закрыта через 22 минуты. На 5-е сутки кожа в области регенерации утратила пигментацию, стала полупрозрачной. Под кожей видна сосудистая сеть нетипичной конфигурации. На 8-е сутки субъект отказался от корма. Предпочитает темноту. Реакция на свет отсутствует. Реакция на звуковой раздражитель замедлена. На 12-е сутки обнаружены уплотнения в области нанесения. Гистология показала структуры, морфологически напоминающие хитиновые пластинки, интегрированные в дерму. На 15-е сутки субъект обнаружен мёртвым. Вскрытие выявило обширную инфильтрацию внутренних органов неидентифицированным биоматериалом, структурно сходным с мезоглеей медузы».

Ренке перечитал последнее предложение дважды. Потом закрыл тетрадь, откинулся на стуле и несколько минут смотрел в темноту за пределами светового круга. В этот момент в дверь постучали.

— Войдите.

Лотта. Она принесла кружку эрзац-кофе и папку с документами.

— Инвентарные ведомости, которые вы просили, — положила она папку на край стола. — Кофе, к сожалению, настоящий только наполовину. Цикорий с ячменём.

— Благодарю.

Он взял кружку, сделал глоток. Горький, тёплый, почти безвкусный.

Лотта стояла в полукруге лампового света, и тени ложились на её лицо иначе, чем днём, мягче, скрадывая усталость. Прядь волос выбилась из тугого узла и касалась шеи. Ренке заметил это и тут же перевёл взгляд на бумаги.

Женщина не уходила. Она стояла у двери, и на лице её происходила борьба, которую Ренке наблюдал с профессиональным вниманием. Она хотела что-то сказать, но боялась. Она решала.

— Герр гауптштурмфюрер… — Слушаю.

— Профессор Остерман не показал вам нижний уровень.

— Я знаю.

Она чуть вздрогнула, захлопав ресницами. Щёки вспыхнули румянцем.

— Вы знаете?

— Я заметил, что в схеме вентиляции, которую мне предоставили, отсутствует контур, обслуживающий сектор F. Этого сектора нет ни на одном плане, которые я видел. Но на электрическом щите среднего уровня есть автоматический выключатель с маркировкой «F-1, F-2, F-3». Что в секторе F, фройляйн Мильх?

Она сглотнула.

— Там содержатся подопытные, которые не вошли в отчёт.

— Какие подопытные?

— Люди.

Тишина. Ровное гудение вентиляции. Далёкий стук капель, падающих с потолка где-то в коридоре.

— Сядьте, — указал Ренке.

Она послушно села на край койки, сцепив руки на коленях. Пальцы побелели от напряжения.

— А теперь рассказывайте.

Лотта заговорила, и голос её звучал глухо, монотонно, как у человека, который пересказывает чужой сон, стараясь не присвоить его себе.

Эксперименты на людях начались в августе. Профессор Остерман получил разрешение, а может, и не получал, этого она не знала точно. В лабораторию доставили шестерых заключённых из лагеря Грини, норвежских политических. Двух женщин и четверых мужчин. Их разместили в секторе F, на нижнем уровне, в камерах, оборудованных как палаты.

Первые три испытания провели по щадящей схеме, по той же, что и на животных. Локальное нанесение разбавленного препарата на искусственно нанесённые раны. Порезы, ожоги, контузионные повреждения. Регенерация шла ещё быстрее, чем у кроликов. Одному мужчине, тридцатилетнему рыбаку из Бергена по имени Хальвдан, рассекли кожу и мышцу на предплечье до кости. Рана затянулась за семь минут. Но побочные эффекты проявились тоже быстрее.

На вторые сутки у Хальвдана кожа в области обработки стала прозрачной. Не просто бледной, а именно прозрачной, как матовое стекло. Сквозь неё были видны мышечные волокна, но и они изменились, из красновато-бурых стали серо-голубыми, с влажным блеском. Он перестал спать. Не жаловался на бессонницу, просто лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок. На вопросы отвечал, но с нарастающей задержкой, как будто слова доходили до него сквозь толщу воды.

На четвёртые сутки он отказался от еды. На пятые попросил выключить свет. На шестые прекратил разговаривать. На седьмые из-под его ногтей начала выделяться прозрачная слизь, которая тонкими нитями тянулась к стенам и прилипала к ним, образуя паутинообразный узор.

— Остерман в восторге, — сказала Лотта, и в её голосе прозвучала ровная, контролируемая ненависть. — Он записывает наблюдения. Он говорит об «эволюционном скачке» и «расширении биологических границ». Он не видит в этих людях людей. Он видит в них материал.

— Что с остальными?

— Двое получили инъекции повышенной концентрации. Подкожно, в область живота. Один из них… Она замолчала и крепко зажмурилась, потом снова открыла глаза.

— Одна из женщин, которую звали Сигрид, через сутки после инъекции начала кричать. Не от боли, а от чего-то другого. Она говорила, что чувствует, как внутри неё что-то двигается. Что-то ползёт по её органам. Она говорила, что оно тёплое и мокрое и что оно её ищет. Потом она перестала кричать. Потом она перестала говорить. Потом у неё начали отслаиваться ногти и выпадать зубы.

Лотта замолчала. Руки на коленях мелко тряслись.

— Достаточно, — поднял руку Ренке.

Лотта посмотрела на него, и в её глазах он прочёл не мольбу, не истерику, а тот холодный, расчётливый, отчаянный взгляд, каким смотрит человек, у которого кончились все варианты, кроме одного.

— Герр гауптштурмфюрер, я понимаю, что вы здесь для оценки проекта. Я понимаю, что я маленький человек. Но этот проект нужно закрыть. Не потому что он аморален. Потому что он опасен. Препарат нестабилен. Остерман не контролирует процесс. Он не понимает, что запускает. Ни он, ни я, никто на этой планете пока не в состоянии предсказать, чем закончится воздействие на человеческий организм. Мы играем с чем-то, чего мы не знаем.

Мужчина молчал. Его лицо оставалось таким же, каким было четыре часа назад, когда он ступил на причал. Неподвижным, ровным, закрытым. Лотта не могла знать, что происходит внутри. Никто не мог.

— Я приму это к сведению, — медленно кивнул он наконец. — Завтра утром я осмотрю сектор F. Лично.

Лотта тоже кивнула, встала и вышла, тихо прикрыв за собой дверь.

Ренке неспешно допил кофе. Поставил кружку на стол. И долго сидел неподвижно, слушая, как капает вода в коридоре.

***

Утро наступило без рассвета. В скале не различить дня и ночи, только часы на стене в коридоре показывали семь, и где-то наверху загрохотал дизельный генератор, набирая обороты для дневной смены.

Ренке вышел к завтраку в офицерскую столовую, крохотное помещение с тремя столами и грифельной доской, на которой кто-то написал мелом сегодняшнее меню. Овсяная каша, хлеб, маргарин, кофе. Он сел за крайний стол и ел медленно, тщательно пережёвывая безвкусную кашу. Ложка стучала о стенки жестяной миски в ровном ритме. За соседним столом сидел один из техников, молчаливый человек с явно обожжёнными кислотой руками, и пил кофе, уставившись в стену. Они не обменялись ни словом.

Остерман появился в восемь. Он выглядел возбуждённым. Лоб блестел от пота, хотя на нижних уровнях стояла устойчивая прохлада.

— Герр гауптштурмфюрер! — подсел он к столу, не спрашивая разрешения. — Я должен показать вам кое-что. Срочно.

— Что именно?

— Результаты ночных замеров. Биоактивность препарата в основном резервуаре возросла на сорок процентов за последние двенадцать часов. Спектрофотометрия показывает смещение пика поглощения в ультрафиолетовую область. Это может означать только одно. Вещество входит в фазу повышенной реактивности. Если мы сейчас проведём инъекцию повышенной концентрации, мы, возможно, увидим полную трансформацию. Полный переход!

— Переход куда? — спросил Ренке.

— В новую форму! — подался вперёд Остерман, и его глаза за стёклами очков казались увеличенными, как у насекомого. — Мы стоим на пороге, герр гауптштурмфюрер. Все промежуточные стадии, потеря пигментации, трансформация соединительной ткани, замещение клеточных мембран, это не деградация. Это метаморфоз. Как у личинки, которая превращается в бабочку. Мы должны дать процессу завершиться!

— Вы предлагаете ввести смертельную дозу препарата живому человеку. Я правильно понимаю?

— Я предлагаю довести эксперимент до логического конца, — выпрямился Остерман.

В его голосе зазвенела высокая, звонкая нота, которую Ренке слышал раньше у людей определённого типа. У фанатиков, у безумцев и у тех, кто перестал различать одних от других.

— Субъект уже не является человеком в традиционном понимании. Он находится в переходном состоянии. Отказать ему в завершении метаморфоза, всё равно что убить куколку, не дав ей раскрыть крылья.

— Нет.

Слово упало коротко и сухо.

— Герр гауптштурмфюрер… — Я сказал нет, профессор. До окончания инспекции никаких новых экспериментов. Это приказ.

Остерман замер. Его рот приоткрылся и закрылся. На шее, над воротником кителя, запульсировала жилка.

— Я подчиняюсь, — произнёс он наконец, и каждый слог давался ему с видимым усилием.

Ренке кивнул и вернулся к каше.

К десяти часам он спустился в лабораторию и потребовал продемонстрировать процедуру приготовления рабочего раствора из концентрата. Маттес, которому поручили демонстрацию, потел и нервничал. Его короткие пальцы в латексных перчатках дрожали, когда он извлекал из холодильного шкафа стеклянную ампулу с концентрированным препаратом.

— Разведение один к двадцати, — бормотал он, набирая раствор в градуированную пипетку. — Физиологический раствор хлорида натрия, девять десятых процента. Перемешивание на магнитной мешалке, три минуты при комнатной температуре… — Какова предельная концентрация, при которой зафиксировано контролируемое воздействие? — спросил Ренке.