Медуза
Катер шёл против волны, и каждый удар о воду отдавался в позвоночник тупой, ноющей дрожью. Карл Ренке сидел на жёсткой деревянной скамье в крытой корме, упираясь подошвами сапог в мокрый настил, и смотрел на полоску берега, которая давно перестала быть берегом. Серая вода переходила в такое же серое небо без шва, без линии горизонта, и только чернеющие зубцы скал слева по борту напоминали, что суша ещё существует.
Октябрь сорок второго года выдавал себя не холодом, а запахом. Пахло морем, солёной взвесью и чем-то прелым, органическим, что ветер нёс из глубины фьорда. Ренке вдыхал этот запах и думал о Тромсё, откуда катер забрал его четыре часа назад. Маленький военный порт, офицерская столовая с неожиданно приличным кофе, красивые глаза радистки, подававшей ему пакет с документами. Всё это осталось теперь позади. А впереди ждала лаборатория «Нордлихт».
Он достал из нагрудного кармана предписание, хотя и без этого знал его наизусть. Бланк Главного управления имперской безопасности, печать, размашистая подпись группенфюрера. «Гауптштурмфюреру СС Карлу Ренке предписывается провести инспекцию объекта»Нордлихт«с целью оценки научного прогресса проекта»Медуза«и принятия решения о целесообразности дальнейшего финансирования…» И так далее, на трёх страницах канцелярского немецкого, за каждым словом которого стояли чьи-то карьеры, судьбы.
Ренке сложил бумагу и убрал обратно. Портфель из свиной кожи, набитый чистыми бланками для отчётов, лежал у него на коленях. Он положил на него ладони и закрыл глаза.
Лицо у него для тридцати двух лет выглядело старше. Не из-за морщин, так как их почти не заметно, а из-за того неподвижного, стёртого выражения, какое бывает у людей, привыкших долго и тщательно контролировать каждое движение лицевых мышц. Скулы резкие, нос прямой, подбородок с неглубокой ямкой. Светлые волосы зачёсаны назад. Глаза серо-голубые, и свет в них падал всегда одинаково, словно внутри стояла ровная, немигающая лампа. Мундир сидел хорошо, но без того щегольства, каким отличались берлинские штабные. Просто аккуратно подогнанная форма на поджаром, жилистом теле.
Мотор сбавил обороты. Катер входил в узкую горловину боковой протоки. Скалы здесь сходились так тесно, что казалось, будто они сжимают судно с двух сторон, и шум двигателя, отражённый от стен, возвращался утроенным. Рулевой, пожилой унтерфельдфебель с обветренным до багровости лицом, крикнул что-то, но слова потонули в эхе.
Ренке встал, перехватил портфель левой рукой и вышел из-под навеса.
Причал обнаружился не сразу. Он вырастал из скалы как её естественное продолжение, бетонная площадка, вмурованная в камень, с двумя ржавыми кнехтами и полустёршейся жёлтой разметкой. Выше, в теле скалы, чернел прямоугольный проём, похожий на вход в шахту. Над ним, едва различимая на мокром граните, белела трафаретная надпись «Nordlicht. Zutritt verboten».
У проёма стояли двое. Первого Ренке узнал по фотографии из досье. Профессор Генрих Остерман, руководитель проекта. Высокий, чуть сутуловатый, с длинным узким лицом, на котором доминировал массивный лоб, покрытый пигментными пятнами. Остерман носил очки в тонкой стальной оправе. Ему было пятьдесят шесть. До войны он заведовал кафедрой морской биологии в Кильском университете. Три монографии, две из которых переведены на английский. Член НСДАП с тридцать седьмого года, но партийный стаж скорее декоративный, для карьеры. Его настоящей партией и религией всё-таки оставалась наука, а точнее, та её область, где биология соприкасалась с чем-то, не имеющим точного названия.
Вторым оказался молодой человек, которого в досье не упоминали. Невысокий, коренастый, с круглым розовым лицом и маленькими настороженными глазами. На нём висел мешковатый лабораторный халат, из-под которого торчали армейские брюки, заправленные в сапоги. Он переминался с ноги на ногу и непрерывно потирал руки, то ли от холода, то ли от нервозности.
Катер ткнулся бортом в кнехт. Матрос набросил канат. Ренке ступил на причал, и подошвы его сапог скользнули по мокрому бетону. Он удержал равновесие, переставил ногу и выпрямился.
— Хайль Гитлер, — сказал Остерман, вытянув руку.
Ренке ответил тем же жестом, коротко, без энтузиазма.
— Профессор, — кивнул он. — Благодарю за встречу.
— Гауптштурмфюрер Ренке, для нас это честь.
Остерман говорил быстро, чуть задыхаясь, словно слова не успевали за мыслями.
— Позвольте представить моего первого ассистента, доктора Юргена Маттеса. Юрген незаменим в лаборатории.
Маттес торопливо кивнул. Рукопожатие у него оказалось влажным и вялым.
— Герр гауптштурмфюрер, — пробормотал он. — Добро пожаловать.
Ренке посмотрел на обоих, и взгляд его задержался на Остермане чуть дольше, чем требовала вежливость.
— У меня ограниченное время, профессор. Рейхсфюрер ждёт результатов. Я бы хотел приступить немедленно.
— Разумеется, разумеется. Прошу за мной.
Они вошли в шлюзовую камеру. Стальная дверь за ними закрылась с мягким пневматическим вздохом, и тишина навалилась разом, как толща воды. Гул фьорда, ветер, плеск волн — всё отсеклось. Осталось только тихое дыхание вентиляции и далёкий, на грани слышимости, электрический гул.
Коридор уходил вниз под углом в десять или пятнадцать градусов. Стены бетонные, неоштукатуренные, с потёками влаги в стыках плит. Под потолком через равные промежутки горели лампы в проволочных плафонах, и свет их, желтоватый, болезненный, ложился на лица резкими тенями. Пол из рифлёного металла гулко отзывался под каблуками.
— Комплекс построен сапёрным батальоном организации Тодта в начале сорок первого, — рассказывал Остерман на ходу, и голос его то приближался, то отдалялся, словно он всё время забывал, что идёт рядом с гостем. — Три уровня. Верхний, административный и жилой. Средний, основные лаборатории. Нижний, это самое интересное, герр гауптштурмфюрер, нижний уровень имеет прямой доступ к подводной пещере. Естественное образование, мы лишь расширили проход. Именно оттуда мы получаем исходный биологический материал.
— Какова глубина?
— Пещера уходит на сорок с лишним метров ниже уровня моря. Но основные колонии, которые нас интересуют, обнаружены на глубине от двадцати до тридцати метров. Водолазная команда работает ежедневно.
Они прошли через ещё одну герметичную дверь и оказались на среднем уровне. Здесь коридор расширился, и от него отходили боковые ответвления, закрытые тяжёлыми дверями с номерами секторов. Воздух изменился. К стерильной прохладе вентиляции примешался другой запах, сладковатый, густой, похожий на йод и одновременно на что-то живое, тёплое, как запах свежеразрезанной печени. Ренке отметил этот запах, но лицо его не изменилось.
Остерман толкнул двустворчатую дверь с надписью «Sektor C. Hauptlaboratorium», и онивошли.
— Прошу сюда.
Главная лаборатория занимала помещение размером с небольшой заводской цех. Потолок низкий, давящий. Вдоль левой стены тянулись рабочие столы, заваленные стеклянной посудой, подставками с пробирками, тетрадями и мотками проводов. Справа стояли приборы, которые Ренке опознал не все. Центрифуга, микроскоп с бинокулярной насадкой, автоклав, ещё что-то крупное, укрытое брезентом. Но глаз притягивало не оборудование.
Аквариумы. Их выстроили вдоль дальней стены, семь штук, и каждый размером с платяной шкаф. Толстое стекло, стальные рамы, системы трубок для подачи и отвода воды. Внутри, в мутноватой воде с зеленоватым оттенком, двигались существа.
Ренке подошёл ближе. В первом аквариуме на дне лежало нечто, напоминающее крупного равноногого рака, только тело его достигало длины предплечья взрослого мужчины. Хитиновые сегменты панциря отливали тусклым перламутром. Усики, тонкие и длинные, как конский волос, непрерывно ощупывали стекло. Во втором парили медузы. Не те прозрачные зонтики, каких можно встретить у балтийского побережья, а плотные, мясистые, с куполами размером с суповую тарелку и пучками щупалец, уходящих вниз. Тело каждой медузы пульсировало мягким, едва заметным голубоватым свечением, словно внутри неё тлел фитиль.
В третьем аквариуме Ренке не сразу понял, на что смотрит. Бесформенная масса сероватой ткани, покрытая слизью, медленно перекатывалась на дне. Временами из неё выдвигалось что-то, напоминающее конечность или отросток, ощупывало пространство и втягивалось обратно.
— Химера, — пояснил Остерман, заметив его недоумённый взгляд. — Результат спонтанной гибридизации нескольких видов, обнаруженных в пещере. Мы пока не классифицировали её. Она обладает свойствами, которые… впрочем, я забегаю вперёд.
Он подвёл Ренке к центральному лабораторному столу. На нём, в стеклянном контейнере с притёртой крышкой, стоял цилиндрический сосуд из толстого боросиликатного стекла. Внутри находилась некая субстанция.
Ренке наклонился и присмотрелся. Вязкая жидкость, по консистенции напоминающая холодец или густой рыбий клей, заполняла сосуд на две трети. Цвет её менялся в зависимости от угла зрения. То мутно-серый, то голубовато-белёсый, с каким-то внутренним мерцанием, похожим на перламутровый отблеск на чешуе. Субстанция не стояла неподвижно. Она медленно, почти незаметно перетекала внутри сосуда, словно дышала.
— Это и есть основа проекта «Медуза», — снял очки Остерман, протёр их и водрузил обратно. — Регенеративный биоматериал. Мы выделили его из тканей глубоководных организмов, населяющих пещеру. Медузы рода Turritopsis, гигантские изоподы, несколько видов полихет с аномальными регенеративными свойствами. Путём ферментативного гидролиза и последующего центрифугирования мы получили концентрат, содержащий уникальный комплекс пептидов и мукополисахаридов. Они стимулируют клеточное деление с эффективностью, не имеющей аналогов в известной науке.
Он говорил теперь как лектор, как проповедник, и розовые пятна на его лбу потемнели от прилива крови.
— Turritopsis nutricula обладает способностью к трансдифференцировке клеток, — продолжал он. — По сути, она может обращать вспять процесс старения на клеточном уровне. Но дикие образцы слишком малы и нестабильны. Те формы, что мы обнаружили в пещере, значительно крупнее своих открытых родственников. И их регенеративный потенциал превосходит всё описанное в литературе. Мы научились экстрагировать активные компоненты, концентрировать их и создавать препарат, способный запускать регенерацию повреждённых тканей у млекопитающих.
— Покажите, — попросил Ренке.
Остерман кивнул Маттесу. Тот выкатил из-за ширмы заранее приготовленный проекционный аппарат и размотал экран. Замелькали чёрно-белые кадры, снятые на шестнадцатимиллиметровую плёнку.
Кролик, зафиксированный на операционном столе. Левый бок выбрит, на коже ровный надрез длиной сантиметров в семь, глубокий, с развёрнутыми краями, видна мускулатура. Рука в резиновой перчатке стеклянной палочкой наносит на рану мазь серо-голубоватого цвета. Камера фиксирует хронометр на стене.
Ренке смотрел.
Через четырнадцать минут, судя по хронометру, края раны начали сближаться. Не так, как заживает порез у человека, с медленным стягиванием грануляционной ткани, а иначе. Быстро, ровно, почти механически. Новая ткань нарастала, покрывая обнажённую мускулатуру гладким розоватым слоем, на котором через минуту появились белые волоски.
Следующий сюжет. Крыса с ампутированной задней правой лапой. Культя обработана препаратом, перевязана. Ускоренная съёмка, в углу кадра бежит счётчик часов. На шестом часе из культи проступило утолщение. На двенадцатом оно оформилось в подобие конечности, с различимыми фалангами. На восемнадцатом крыса осторожно ступала на новую лапу.
Плёнка кончилась, экран мигнул белым.
— Скорость регенерации зависит от концентрации препарата и площади поражения, — подала голос из-за рабочего стола молодая женщина, которую Ренке до этого момента не заметил.
Он повернулся.
Она сидела на высоком табурете перед микроскопом, скрытая оборудованием, и, очевидно, не прекращала работать даже во время демонстрации. Теперь она встала и подошла, вытирая руки куском марли. Лет двадцати пяти, невысокая, худощавая, с каштановыми волосами, стянутыми в тугой узел на затылке. Лицо узкое, с высокими скулами и чуть запавшими щеками. Под глазами тени от недосыпа. Халат на ней висел, как на вешалке, и из нагрудного кармана торчал карандаш.
— Лотта Мильх, — представил её Остерман. — Мой второй ассистент. Биохимик, специалист по гистологии. Фройляйн Мильх ведёт всю документацию по экспериментам.
Она протянула руку. Ренке пожал её. Пальцы у неё оказались жёсткими, с загрубевшими подушечками, с короткими, неровно обрезанными ногтями.
— Герр гауптштурмфюрер, — смотрела она на него прямо, без той суетливости, которая отличала Маттеса. — Если вас интересуют количественные данные, я могу предоставить журналы. Мы ведём учёт по каждому подопытному экземпляру.
Остерман сложил руки за спиной и качнулся на каблуках. На его лице мелькнуло выражение, какое бывает у лектора, которого перебил студент с задней парты.
— Обязательно, — ответил Ренке. — Но сперва я хотел бы услышать о побочных эффектах.
Короткая пауза. Остерман и Маттес переглянулись. Лотта не отвела взгляда от Ренке.
— Побочные эффекты есть, — ответила она ровным голосом. — И они существенны.
— Лотта, — мягко перебил Остерман. — Давайте не будем делать поспешных выводов. Герр гауптштурмфюрер, речь идёт о вторичных адаптационных изменениях, которые являются естественным сопровождением столь радикального биологического процесса. Ничего критичного.
— Я хочу видеть подопытных, — сказал Ренке.
Его голос не изменился. Он не настаивал, не требовал. Он просто констатировал, что хочет видеть, и в этой интонации не оставалось места для возражений.
— Хорошо. Тогда пройдите за мной, вон туда.
Остерман повёл его к виварию.
— Прошу, здесь осторожнее, не ударьтесь.
Виварий располагался в смежном помещении, отделённом от лаборатории тамбуром с двойными дверями. Здесь запах стоял другой, концентрированный, плотный. В нём смешивались животная моча, сырое мясо и тот самый сладковатый йодистый ривкус, только многократно усиленный.