Мы двинулись дальше. А через двадцать метров коридор кончился.

— Пришли, кажется.

Дверь. Металлическая, тяжёлая, с облупившейся краской и маркировкой «R-14» на табличке. Красный огонёк замка не горел, питание, видимо, отключилось.

— Здесь, — выдохнул я с облегчением. — Это здесь.

Григорьев рванул дверь, она подалась со скрипом, тяжёлая, ржавая, давно не открывавшаяся. Мы ввалились внутрь.

Камера была небольшой, метров пять на пять. Низкий потолок, стены покрыты инеем, воздух морозный, с привкусом металла. В центре стояла приборная панель, старая, советского образца, с рядами тумблеров, индикаторов, круглых вольтметров в потемневших корпусах. Провода, толстые, в серой резиновой изоляции, тянулись от панели к потолку и исчезали в кабельных лотках. На стене, рядом с панелью, большой рубильник красного цвета с надписью «АВАРИЙНОЕ ОТКЛЮЧЕНИЕ».

— Чё такое здесь всё ржавое? — спросил Антонов.

— Искусственно состаренное, — предположил я. — Возможно, из-за аномалии.

Судаков бросился к панели, начал осматривать. Пальцы бегали по тумблерам, проверяли соединения. Он подключил планшет через переходник, экран засветился, побежали строчки данных.

— Питание есть, — проговорил он. — Цепь замкнута. Рубильник активен. Можно отключать, но мне нужно две минуты на синхронизацию, чтобы не было скачка в обратном контуре. Если просто дёрнуть, может выбить предохранители на всех уровнях, и мы останемся без аварийного света.

— Две минуты, — повторил Григорьев. — Работай.

Он расставил бойцов. Рыбаков и Орехов у двери, стволы в коридор. Антонов внутри, контролирует периметр. Туркин, бледный, с повязкой на плече, осел на пол в углу, прислонив автомат к стене.

Я стоял рядом с Судаковым, смотрел, как он работает. Руки техника перестали дрожать, когда он занялся делом. Знакомые операции, понятные схемы. Здесь он был на своей территории.

Прошло, может быть, полминуты. Судаков переключал тумблеры, сверялся с планшетом, бормотал что-то под нос. Индикаторы мигали, перестраиваясь.

Из коридора донёсся звук. Шаги. Быстрые, лёгкие, бегущие. И что-то ещё, тяжёлое, за ними, стук и скрежет когтей по бетону.

Рыбаков вскинул автомат.

— Контакт!

Из тумана вылетела фигура. Не солдат, не призрак, не чудовище. Девушка. Она влетела в дверь на полном бегу, задела Рыбакова плечом, споткнулась, упала на колени, проехала по полу. Вскочила, отползла к дальней стене, вжалась в неё спиной. Глаза огромные, золотистые, с вертикальными зрачками, расширенными от ужаса. Рот открыт, дыхание рваное, хриплое.

Она была высокой, метр восемьдесят пять, может быть, чуть выше. Стройная, длиннорукая, длинноногая. Кожа бледная, с лёгким перламутровым отливом. Волосы белые, длинные, растрепавшиеся, светились в полумраке слабым свечением, как фосфорная краска. Под кожей, у висков и на шее, проступали тонкие светящиеся линии, бледно-голубые, пульсирующие. Одежда, если это можно так назвать, обтягивала тело, серая, с гексагональной текстурой. На боку и бедре ткань была разорвана, и я увидел, что разрывы затягиваются сами, медленно, нитка за ниткой, как заживающая рана. Вообще, девушка больше всего напоминала эльфийку.

Она что-то закричала. Быстро, отрывисто, на языке, которого я никогда не слышал. Слова были короткие, с гортанными согласными и долгими гласными, похожие на пение, но изломанное, панического. Она показывала рукой на дверь, на коридор, откуда пришла.

— Закрыть дверь! — заорал Григорьев.

Орехов и Рыбаков рванулись к двери, но не успели.

В проём сунулась голова. Она была размером с письменный стол. Вытянутая, с длинной узкой мордой, покрытая мелкой чешуёй, серо-зелёной, влажно блестящей. Пасть приоткрыта, и в ней были зубы, загнутые, длинные, жёлтые, каждый с палец. Глаза, по одному с каждого бока головы, круглые, с вертикальным зрачком. Не золотистые, как у девушки, а мутно-жёлтые, тупые, голодные. Из ноздрей вырывались облачка пара.

Существо протискивалось в дверной проём. Шея, толстая, мускулистая, покрытая складками кожи, двигалась из стороны в сторону. Когти скребли по металлическому косяку, оставляя глубокие борозды. Оно было огромным, и в дверь пролезала только голова и часть шеи, но этого хватало, чтобы заполнить проём целиком.

— Огонь! — крикнул Григорьев.

Рыбаков и Орехов стреляли почти в упор. Пули впивались в морду, в шею, в чешую. Существо взревело, оглушительно, утробно. От этого рёва завибрировали стены и зазвенели стёкла приборов на панели. Оно дёрнулось назад, снова сунулось вперёд, разинуло пасть. Зубы щёлкнули в воздухе, и я увидел розовую, мясистую глотку, и почувствовал запах, горячий, тухлый, запах падальщика, от которого выворачивало наизнанку.

Антонов шагнул вперёд, сунул ствол прямо в раскрытую пасть и дал длинную очередь. Задняя стенка глотки разлетелась бурыми клочьями. Существо захрипело, дёрнулось, забилось. Голова ударилась о косяк, скрежетнула, отдёрнулась. Когти ещё раз царапнули металл, потом ослабли. Тело обмякло, голова свесилась, пасть раскрылась, и из неё потекла густая, тёмная жидкость. Кровь.

— Дверь! — рявкнул Григорьев.

Орехов и Рыбаков навалились на створку, оттолкнув мёртвую голову. Она сползла, упала, осталась лежать в проёме. Дверь закрыли, насколько смогли, голова мешала, но проём сузился. Орехов привалился спиной, держал.

— Этого ещё не хватало, — прохрипел Рыбаков. — Что это было? Крокодил?

— Похоже на рептилию, — произнёс я.

Голос сильно дрожал. Я не мог его унять.

— Хищную. Я не знаю, из какого периода. Но она гналась за ней.

Я указал на девушку.

Незнакомка сидела у дальней стены, поджав ноги, обхватив колени руками. Лицо спрятано, волосы свисали, чуть закрывая лицо с правильными чертами. Тело дрожало, и светящиеся линии на её коже пульсировали быстро, лихорадочно.

Григорьев подошёл к ней, навис.

— Кто ты? — спросил он громко. — Ты понимаешь меня?

Она подняла лицо. Глаза мокрые, золотистые радужки горели ярко, зрачки сузились от света. Она снова заговорила, быстро, непонятно, тем же музыкальным, ломаным языком. Жесты, указывающие на дверь, на себя, на нас. Она показывала открытые ладони, поворачивала их вверх, вниз, прижимала к груди. Что-то объясняла, умоляла, просила.

— Ни черта не понимаю, — пробурчал Григорьев. — Осипов, ты что-нибудь разбираешь?

— Нет, — ответил я. — Это не похоже ни на один известный мне язык. Даже отдалённо. Структура другая, фонетика другая. Это… может быть, язык, который ещё не существует.

— Она из будущего, что ли? — спросил Орехов от двери.

— Возможно. Посмотрите на неё. Кожа, глаза, эти линии под кожей. Одежда, которая восстанавливается сама. Это явно не наша эпоха.

— Или она мутант, — предположил Рыбаков.

— Или инопланетянка, — добавил Туркин из угла, и в его голосе была не ирония, а искренняя растерянность. — Откуда-нибудь с Марса или дальше.

Девушка глядела на нас, переводя взгляд с одного лица на другое. Когда она посмотрела на Григорьева, что-то в её глазах дрогнуло, и она чуть отпрянула, вжалась в стену плотнее. Потом её взгляд нашёл меня, задержался. Я не знаю, почему. Может быть, потому, что я единственный из всех не держал оружия. Может быть, потому, что у меня лицо было не командирское, не жёсткое, а обычное, испуганное. Такое же, как у неё.

Она чуть подалась в мою сторону. Совсем немного, сантиметров на десять, но я заметил.

— Судаков, сколько ещё? — бросил Григорьев, не поворачиваясь.

— Минута, — ответил техник. — Может быть, меньше. Последовательность почти введена.

— Шевелись давай!

Григорьев снова повернулся к девушке. Присел перед ней на корточки, и от этого стал не менее, а даже более пугающим, потому что его лицо оказалось вровень с её лицом, и глаза, серые, холодные, оказались близко.

— Откуда ты? — спросил он медленно, раздельно, как будто это могло помочь. — Кто ты такая.

Она смотрела на него, и я видел, что ей страшно. По-настоящему страшно. Не как от того хищника, от которого она бежала, а совсем иначе. Она боялась человека, который обладал разумом и держал в руках оружие.

Девушка снова заговорила, гораздо тише, медленнее. Повторяя какие-то слова, показывая на себя, на стены, на потолок. Одно слово повторялось чаще других, что-то вроде «тэйли» или «тэйри», и она прижимала ладонь к груди, когда говорила его. Имя, может быть.

— Тэйри? — спросил я. — Тебя зовут Тэйри?

Она посмотрела на меня. Глаза расширились. Она кивнула, быстро, порывисто, и повторила, указывая на себя.

— Тэйри.

Потом показала на меня, вопросительно.

— Осипов, — представился я, и чуть помедлив добавил: — Алексей.

— А-лек-сей, — повторила она, медленно, пробуя слово.

Акцент был странный, мягкий, с придыханием на каждом слоге.

— Глупое ты существо.

Григорьев поднялся, отошёл. Я видел, что он не считает девушку угрозой, но и доверять не собирается. Он контролировал, и только.

Тэйри подтянула колени к груди, обхватила их руками. Линии на её коже стали пульсировать медленнее, ровнее. Она больше не дрожала, но напряжение никуда не делось. Каждый раз, когда кто-то из бойцов делал резкое движение, она вздрагивала. И каждый раз её взгляд возвращался ко мне.

Я не знал, что с этим делать. Я не герой, не спаситель. Я лаборант, который калибрует датчики и таскает коробки. Но она смотрела на меня, как на единственного человека в комнате, который не собирается ей навредить. И, наверное, в какой-то мере она была права.

— Судаков! — рявкнул Григорьев.

Наша гостья подпрыгнула на месте от испуга.

— Готово! — крикнул техник. — Рубильник синхронизирован. Можно отключать. По вашей команде, товарищ капитан.

Григорьев оглядел камеру. Бойцов, раненого Туркина, Судакова у панели, меня, девушку.

— Осипов, — спросил он. — Когда техник дёрнет рубильник, что произойдёт?

— Поле должно коллапсировать, — ответил я. — Питание прекратится, генератор остановится, деформация метрики свернётся. Теоретически, всё должно вернуться в норму. Временные наложения исчезнут. Всё, что было вытянуто из других эпох, вернётся обратно.

— Теоретически, — повторил Григорьев.

— Да, — сказал я. — Теоретически. Я не могу гарантировать. Никто не может.

— А эта? — кивнул на Тэйри капитан. — Она тоже вернётся?

— Скорее всего.

Григорьев помолчал.

— Тогда делай, — бросил он Судакову.

Техник кивнул, положил руку на рубильник. Красная краска облупилась под его пальцами.

Тэйри вдруг вскочила. Сказала что-то, быстро, тревожно. Протянула руку, как будто хотела остановить, но не к Судакову. Ко мне. Она смотрела на меня, и в её глазах был не страх, а что-то другое, что я не мог прочесть, что-то отчаянное.

— Да сядь ты, дура! — рявкнул Григорьев. — И расслабься. Скоро дома окажешься!

Капитан попытался ухватить её за плечо, но девушка ловко вывернулась, отскакивая.

— Запускаю!

Судаков дёрнул рубильник вниз. Щелчок. Мир вздрогнул. Не оборвался, не погас, а вздрогнул, как струна. Пол ушёл из-под ног, качнулся, вернулся на место. Свет мигнул, погас, вспыхнул снова. Гул, который я уже перестал замечать, низкий, вибрирующий, постоянный, оборвался. И в наступившей тишине стало слышно, как звенит воздух, как трещат стены, как что-то огромное и невидимое сворачивается, складывается, схлопывается.

Мир вздрогнул. Меня толкнуло. Не физически, не руками, а чем-то изнутри, какой-то силой, которая не имела названия. Я почувствовал рывок, как будто кто-то схватил меня за голову и потянул. Ноги оторвались от пола. Я закричал, но звука не было, так как он остался где-то позади, в комнате, которая уже отдалялась, расплывалась, теряла очертания.

Тэйри была рядом. Я не видел, когда она оказалась рядом, но она была здесь, и её рука сжимала моё запястье. Или моя рука сжимала её. Я не знал. Глаза её были прямо передо мной, золотые, огромные, испуганные, и в них отражался свет, которого больше нигде не было.

Меня тянуло за ней. Поле коллапсировало, и она возвращалась в своё время, и я, зацепленный за неё, как обломок, захваченный волной, летел следом. Я видел, как диспетчерская расплывается, как Григорьев рвётся вперёд, хватает воздух, кричит что-то беззвучное. Как Судаков отшатывается от панели. Как Рыбаков поднимает автомат, не понимая, в кого целиться. А потом всё исчезло. Свет. Тьма. Ни того, ни другого. Что-то между. Долго или мгновение. Я не знал. Время перестало иметь значение, и в этом была своя жуткая ирония.

Меня буквально оторвало от пола и швырнуло головой куда-то в крутящуюся трубу, которая принялась кидать из стороны в сторону. Я закричал, желая остановить этот безумный полёт, но ничего не мог сделать.

И в этот момент я увидел, как мелькают различные картины, которые были, или которые только будут? Трудно было так сказать сразу.

Я наблюдал, как вырастают деревья и угасают, а на их месте появляются другие, молодые и сразу же стареющие. Дома, различных форм поднимались к небесам, перестраивались, убегая к горизонту.

Мимо метнулись силуэты, то ли люди, то ли небоскрёбы. День и ночь сплелись в серый вихрь. Промелькнуло крыло самолёта, тут же растворившись в дожде. Меня крутило, швыряло, лишая опоры, пока твёрдое не ударило в затылок. И я потерял сознание.

Часть вторая.

Берег

Я проснулся. Какое-то время просто лежал на чём-то уютном, тёплом. Свет падал на лицо, ровный, мягкий, без резкости. Я вдохнул. Воздух чистый, свежий, с лёгким цветочным привкусом, какого я никогда не чувствовал. Ни пыли, ни бетона.

Открыл глаза. Надо мной потолок, но не бетонный. Он светился изнутри, ровным, тёплым, молочно-белым сиянием, как утренний свет сквозь матовое стекло. Стен не было. Вернее, они были, но прозрачные, почти невидимые, и сквозь них в комнату вливался свет, зеленоватый, живой, пронизанный движением.

Я сел. Голова не болела. Ничего не болело. Тело чувствовало себя отдохнувшим, будто я проспал сутки, а не…