Они бежали мимо нас, не видя, не замечая. Ноги проваливались сквозь пол, поднимались, снова проваливались. Один пробежал сквозь Рыбакова. Боец вскрикнул, отшатнулся, но было поздно. Фигура прошла сквозь него, как сквозь воздух. Рыбаков согнулся, закашлялся, схватился за грудь.

— Рыбаков! — рявкнул Григорьев.

— Ничего… ничего, товарищ капитан, — прохрипел боец, выпрямляясь. — Только холодно… так холодно внутри было… как будто льда наглотался.

Дружинники растворились в тумане. Крики стихли. На полу, там, где они бежали, не осталось ни следа.

— Призраки, — пробормотал Орехов, облизнув губы. — Эти были призраки, да? Нематериальные?

— Похоже на то, — ответил я. — Но я не знаю, по какому принципу одни оказываются материальными, а другие нет. Может быть, это зависит от плотности поля в конкретной точке. Может быть, от эпохи. Я просто не знаю. Мне бы не хотелось проверять на собственной шкуре.

— Значит, не расслабляемся, — бросил Григорьев. — Любой контакт считаем угрозой. Двигаемся.

Мы продолжили путь. Коридор расширился, стены раздвинулись и пропали. Вместо бетона вокруг нас встали деревья, огромные, с корявыми толстыми стволами и кронами, уходящими в зеленоватый полумрак. Папоротники высотой в два человеческих роста обступали тропу, которой секунду назад не было. Мхи свисали с ветвей, лианы переплетались, образуя влажный, парящий полог. Пол исчез. Под ногами была земля, мягкая, пружинистая, покрытая палой листвой и чем-то, похожим на споровые коробочки.

Воздух стал влажным, тяжёлым, густым, пахло гнилью, зеленью и сладковатым, незнакомым. Свет сменился, став зеленоватым, приглушённым, как в джунглях.

— Где мы? — прошептал Судаков.

— Может быть, девонский период, — ответил я, сам не уверенный в собственных словах. — Или каменноугольный. Я не палеонтолог. Но эти папоротники… им явно не место в двадцать первом веке.

— Неважно, где мы, — бросил Григорьев. — Важно, где выход. Осипов, направление.

Я огляделся. Сквозь туман, сквозь переплетение стволов и листвы, проглядывали контуры стен, размытые, прозрачные, как отражение в мутном стекле. Я прищурился, попытался сориентироваться.

— Прямо. Метров пятьдесят, может быть, больше.

Мы двинулись вперёд, пробираясь между папоротниками. Земля хлюпала под ботинками, утопавшими по щиколотку. Где-то в вышине раздался крик, гортанный, хриплый, оборвавшийся щёлкающим стрёкотом. Тень мелькнула в кронах, огромная, быстрая. Антонов вскинул автомат, но Григорьев качнул головой.

— Не стрелять. Только на прямую угрозу.

Мы прошли ещё метров двадцать, когда земля впереди вздрогнула.

Сначала я подумал, что это толчок, землетрясение, сейсмическая волна от установки. Но толчки повторялись, ритмичные, тяжёлые, как шаги. Деревья затряслись, листья посыпались. Что-то ломало лес впереди, надвигаясь на нас.

Из зелёного полумрака вынырнуло существо. Матерь божья!

Оно было огромным. Метра три в холке, может быть, больше. Тело покрыто хитиновыми пластинами, тёмными, влажно поблескивающими. Конечностей было много, шесть или восемь, я не успел сосчитать, длинных, членистых, заканчивающихся загнутыми крюками. Голова, если это можно назвать головой, представляла собой сплюснутый диск с дюжиной глаз, мелких, красноватых, расположенных полукругом. Жвалы, каждая размером с мою руку, щёлкали, раскрывались и смыкались, роняя тягучую слизь.

Оно увидело нас. Я это понял, потому что все красноватые глазки разом развернулись в нашу сторону. Тело замерло на мгновение, присело на задних конечностях, и я увидел, как мышцы под хитином напряглись, сжались.

— Огонь! — заорал Григорьев.

Автоматы ударили одновременно, четыре ствола, короткими очередями. Грохот в замкнутом пространстве, которое было и лесом, и коридором одновременно, обрушился на уши, как кувалда. Гильзы посыпались на влажную землю и пол, зазвенели. Пули впивались в хитин, выбивая бурые ошмётки. Существо взвизгнуло, пронзительно, на частоте, от которой заложило уши, и бросилось вперёд.

Оно двигалось быстро, невозможно быстро для своего размера. Конечности мелькали, земля разлеталась из-под ног. Я отшатнулся, споткнулся о корень, упал на спину. Над головой просвистела жвала, щёлкнула, сомкнулась на пустом воздухе в сантиметре от моего лица. Тёплая слизь капнула на щёку, и я заорал, заорал так, как не орал никогда в жизни.

Орехов выскочил сбоку, всадил очередь в глаза. Красноватые точки полопались, брызнула мутная жидкость. Существо завертелось на месте, конечности молотили по воздуху. Одна задела Рыбакова, отшвырнула его в заросли папоротников. Григорьев, выбрав момент, шагнул вперёд, спокойно, как на стрельбище, приставил ствол к сочленению между головой и телом и дал длинную очередь. Хитин лопнул, бурая жидкость хлестнула на землю. Существо обмякло, рухнуло, конечности задёргались в агонии.

Тишина наступила не сразу. Сначала был звон в ушах, потом тяжёлое дыхание, потом хруст, с которым Антонов вытаскивал Рыбакова из папоротников.

— Живой? — крикнул Григорьев.

— Живой, — ответил Рыбаков, ощупывая рёбра. — Бронежилет принял. Но рёбра, кажется, треснули. Дышать больно.

Я лежал на спине, глядя в зелёный полумрак над головой. Руки тряслись. Ноги тряслись. Всё тряслось. Слизь на щеке жгла, я стёр её рукавом, и рукав стал тёмным.

Судаков подошёл, протянул руку, помог встать.

— Осипов, вы в порядке?

— Нет, — честно ответил я. — Нет, я не в порядке.

Техник поправил очки, оглянулся на бойцов и, убедившись, что его не слышат, тихо спросил:

— — А если поле не коллапсирует? Если мы дойдём, дёрнем рубильник, а оно просто… останется?

Я не ответил, потому что думал о том же. Но говорить капитану об этом, признаться, была не слишком хорошей идеей. Да и признаться, мне сейчас было не до этого. Мы только что пережили такое, что я, наверное, никогда не забуду.

Григорьев перезарядил автомат, посмотрел на тушу существа. Она уже начинала таять. Контуры размывались, хитиновые пластины становились прозрачными.

— Двигаемся, — приказал он. — Пока ещё что-нибудь не вылезло.

Мы почти бежали. Через несколько десятков шагов лес поредел, папоротники сжались, стволы истончились и пропали. Туман сгустился, деревья растворились, а вместо них снова проступили стены, бетонные, серые, знакомые. Температура стабилизировалась, влажность упала. Я выдохнул, и выдох превратился в хриплый стон.

Впереди лестница, ведущая вниз.

Рыбаков шёл, прижимая левую руку к боку. Дышал неглубоко, часто, через сжатые зубы. Орехов поглядывал на него, но ничего не говорил.

— Осипов, — спросил Григорьев, не оборачиваясь. — Что это было? Та тварь.

— Я не знаю, — ответил я, и это была чистая правда. — Может быть, артропод. Гигантский. В каменноугольном периоде насекомые и членистоногие достигали больших размеров из-за высокого содержания кислорода. Но таких крупных… я не слышал. Может быть, это из эпохи, которую мы вообще не знаем. Может быть, это вообще не Земля. Я не знаю.

— Ты много чего не знаешь, — бросил раздражённо капитан.

Я не ответил на это, так как он был прав. Одни только домыслы и предположения.

— Туда, — поспешил сменить я тему, указывая.

Григорьев кивнул, первым спустился на ступени. Мы последовали за ним.

***

Лестница тянулась вниз, витки сменяли друг друга. Стены мерцали, покрывались то бетоном, то кирпичом, то деревом. Голубой свет пульсировал, то ярче, то тусклее. Звуки наплывали волнами. Гул установки, далёкий, но постоянный. Голоса. Музыка. Выстрелы.

«Выстрелы».

Я замер на полушаге. Григорьев тоже остановился, поднял кулак. Все застыли. Звук повторился, резкий, сухой треск. Потом ещё один. И ещё. Автоматная очередь, но не АК, так как звук был другой, суше, легче, с характерным стрёкотом.

— Откуда? — прошептал Орехов.

Григорьев прислушался. Звук шёл снизу, из глубины лестничного пролёта. К нему примешались крики, отрывистые команды на языке, который я узнал раньше, чем осознал.

— Немецкий, — произнёс Антонов тихо.

— Немцы, — подтвердил Григорьев, выглянув из-за угла. Потом резко отпрянул, прижался к стене. — Человек восемь. Форма полевая, серая, каски стальные. Вижу карабины и пару пистолетов-пулемётов. Стреляют вслепую. Похоже, они сами напуганы до усёру. Палят в туман.

— Фашисты, — проговорил Туркин, и в его голосе было столько изумления, что это прозвучало почти комично.

— Они здесь, они материальны, и они вооружены, — буркнул Григорьев. — Осипов, это твои временные наложения?

Я кивнул, сглотнув.

— Тульская область, осень сорок первого. Бои за подступы к Москве. Если поле выдернуло их оттуда…

— Мне плевать, откуда, — оборвал Григорьев. — Мне важно, что они стреляют в нашу сторону.

— Так и что будем делать? — спросил Антонов.

— А что делать? Не договариваться же с ними?

— Да нет, конечно. — Я просто…

— Ладно. Рыбаков, Орехов, на подавление. Туркин, Антонов, фланги. По команде.

Бойцы заняли позиции на лестничных пролётах, используя бетонные перила как укрытие. Рыбаков присел, поморщился от боли в рёбрах, но автомат держал твёрдо. Григорьев выглянул снова, оценил расстояние, обстановку.

— Огонь!

АК-12 захлопали короткими очередями. Звук резкий, сухой, гулкий в замкнутом пространстве лестничного колодца. Гильзы звякнули о бетон, покатились по ступеням, маленькие, латунные, поблёскивающие.

Снизу донеслись крики, глухие удары. Немецкие автоматы, MP40, застрочили в ответ. Пули зацокали по стенам, взбили бетонную пыль. Одна просвистела мимо моей головы, так близко, что я почувствовал ветерок на виске. Она ударилась о потолок, взвизгнула рикошетом.

Я упал на ступени, вжался в бетон, закрыл голову руками. Сердце бешено колотилось. Во рту пересохло так, что язык прилип к нёбу. Мне хотелось стать маленьким, незаметным, вдавиться в пол и исчезнуть.

Григорьев рявкнул команду. Рыбаков и Орехов рванули вниз по лестнице, стреляя на ходу. Антонов прикрывал сверху, выцеливая одиночными. Туркин метнул гранату. Она звонко запрыгала по ступеням, и через секунду рвануло. Ударная волна ударила по ушам, оглушила. Бетонная пыль взметнулась, осела на лицо, набилась в глаза, в нос. Я закашлялся, глотая воздух, который стал горьким от пороховой гари.

Стрельба прекратилась. Тишина пришла не мягко, а обвалом, как будто кто-то выключил звук. Потом в этой тишине проступили мелкие звуки: шорох осыпающейся штукатурки, звон гильзы, которая ещё катилась по ступеньке, тяжёлое дыхание бойцов.

— Чисто! — крикнул Орехов снизу.

Я поднял голову, огляделся. Туман клубился, рассеивался. Бойцы стояли внизу лестницы, автоматы направлены вперёд. На полу лежали фигуры в серых полевых мундирах, в стальных касках. Восемь человек. Кровь растекалась под ними, тёмная, густая, настоящая. Пахло порохом, железом.

Григорьев спустился, подошёл к одному из тел, перевернул ногой. Лицо молодое, безусое, с округлым подбородком. Может быть, двадцать лет, может быть, меньше. Глаза открыты, бледно-голубые, остекленевшие. На петлице воротника, серебристая нашивка, знаки отличия вермахта.

— Мальчишка, — сплюнул под ноги Антонов, подойдя.

— Мальчишка, который пристрелил бы тебя, — ответил Григорьев ровно.

Он присел, подобрал с пола немецкий карабин, осмотрел, бросил обратно.

— Судаков, Осипов, сюда.

Я спустился, с трудом разгибая ноги. Ступени были скользкими от крови. Меня мутило, желудок сжимался, но я заставил себя идти. Судаков рядом, бледный как мел, с трещиной в левой линзе очков.

— Настоящие, — сказал Григорьев, ткнув пальцем в тело. — Не призраки. Кровь, кости, плоть. Железо, порох. Как это возможно?

Я попытался собраться с мыслями. Голова гудела, уши звенели после гранаты.

— Временная интерференция. Возможно, поле вытянуло их из сорок первого. Наложение. Суперпозиция состояний. Они оказались здесь в полной материальности, потому что плотность поля в этой точке, видимо, достаточно высока. В отличие от дружинников, которые были только тенями.

— Говори проще, — процедил капитан.

— Они реальные. Были реальные. Предполагаю, пока поле активно, оно может выдёргивать из других эпох не только образы, но и физические объекты. Людей. Животных. Всё что угодно.

Орехов сплюнул на пол, рядом с немецким телом.

— Суки фашистские. Даже через восемьдесят лет покоя не дают.

— Ты бы поаккуратнее сплёвывал, — предупредил Рыбаков, кивнув на карабин. — Ещё выскочат откуда-нибудь фриц.

— Пускай выскакивают, — огрызнулся Орехов. — Дедам обещал, внукам перескажу. Деды недобили, так я добью.

— Хватит трепаться, — оборвал Григорьев. — Потери?

— Туркин ранен, — ответил Антонов. — Пуля в правое плечо. Навылет.

Я обернулся. Туркин сидел, прислонившись к стене, зажимая плечо ладонью. Кровь сочилась между пальцев, капала на пол. Лицо у него стало землистым, губы побелели, но он не стонал, только дышал часто, как загнанный пёс.

— Аптечка, — бросил Григорьев.

Орехов достал аптечку, присел рядом с Туркиным. Быстро, уверенно разрезал рукав ножом, обнажил рану. Входное отверстие спереди, маленькое, аккуратное. Выходное сзади, рваное, побольше. Орехов обработал оба, наложил давящую повязку, вколол обезболивающее из шприц-тюбика. Движения отработанные, без суеты.

— Двигаться можешь? — спросил Григорьев.

Туркин кивнул, стиснув зубы. Поднялся, опираясь о стену. Правая рука висела. Автомат он перехватил левой, неловко, но крепко.

— Могу, товарищ капитан.

— Тогда вперёд. Осипов, сколько ещё?

Я попытался вспомнить схему. Уровень минус один, крыло Б. Мы почти дошли. Если лестница вывела нас правильно, камера R-14 должна быть рядом.

— Метров двадцать, может быть, тридцать. Через коридор направо.

Григорьев кивнул, двинулся вперёд. Мы последовали за ним, перешагивая через тела.

Мы вышли в коридор нижнего уровня, и почти сразу Рыбаков, шедший справа, замер и поднял руку.