Он разжал пальцы, и я съехал по стене, осел на пол. Капитан выпрямился, развернулся к своим бойцам.

Их было четверо. Рыбаков, высокий, жилистый, с автоматом наперевес, стоял у двери, контролируя коридор. Орехов, коренастый, с белёсым шрамом через левую бровь, сидел на краю стола, положив автомат на колени. Туркин, самый молодой из всех, светловолосый, с мягким, почти мальчишеским лицом, нервно переминался с ноги на ногу в углу. Антонов, старший сержант, коротко стриженный, стоял неподвижно, скрестив руки на груди. Все в амуниции, которые мне встречались в играх, в бронежилетах 6Б45, шлемах 6Б47, с автоматами АК-12. Военные обязаны были присутствовать по протоколу на объекте.

— Судаков, — бросил Григорьев через плечо.

Из-за приборной панели поднялся техник. Невысокий, худощавый, в очках с толстыми линзами и в мятом рабочем халате поверх свитера. Он сжимал в руках планшет, и его заметно трясло, но голос, когда он заговорил, был ровным, почти спокойным. Привычка технаря докладывать по факту, без эмоций.

— Датчики зашкаливают, товарищ капитан. Энергопотребление выросло в сорок раз от нормы. Магнитное поле в аномальных значениях. Температура скачет от минус двадцати до плюс пятидесяти в разных секторах. Связь с внешним периметром отсутствует. Протокол «Герметичный контур» активировался автоматически. Все выходы заблокированы электромагнитными засовами.

— Что с установкой? — рявкнул Григорьев.

— Генератор в режиме каскадной деградации, если я правильно читаю показания. Фазовая синхронизация нарушена. Метрический тензор…

Судаков замолк, поправил очки, сглотнул.

— Я не до конца понимаю эти графики, товарищ капитан. Я техник по обслуживанию, не физик. Но показания такие, каких быть не должно. Вообще.

— А что снаружи? — спросил Орехов, не поднимая головы. — Мы можем выбраться?

— Нет, — ответил Судаков. — Все двери заблокированы. Протокол снять можно только с центрального пульта или с резервного, в крыле Б. А отсюда не получится.

— То есть мы заперты? — уточнил Антонов ровным голосом.

Судаков кивнул.

— Твою же мать!

Повисло молчание. Туркин в углу тихо выругался, что-то неразборчивое. Рыбаков у двери переступил с ноги на ногу, заглянул в коридор, отпрянул обратно.

— Там туман, — доложил он. — Голубой. Ползёт по полу. И воняет, как на подстанции после замыкания.

Григорьев обернулся ко мне. Глаза сузились.

— Осипов, ты ведь работаешь на установке?

— Я обслуживаю периферию, — ответил я, желая уточнить, поднимаясь с пола.

Колени дрожали. Всё сейчас казалось каким-то нереальным, будто происходило не со мной.

— Калибровка, датчики, отчёты. Меня к самой установке не допускают.

— Но ты понимаешь, как она работает?

— В общих чертах. Теоретически. Я физик по образованию, но…

— Тогда объясни мне, что произошло. Простыми словами. Для тупого военного.

Я облизнул пересохшие губы. Мысли путались, но я попытался собраться.

— Установка «Сингулярность-Ω» создаёт локальную деформацию пространства-времени. Так это задумывалось. Минимальную, контролируемую, на наносекунды. Эксперимент сегодня должен был стать первым реальным тестом. Просто доказать, что сдвиг возможен. Но что-то пошло не так. Поле вышло из-под контроля, и вместо микроскопического сдвига… Я не знаю, что именно произошло. Возможно, каскадное усиление. Поле расширилось, захватило весь объект. И теперь разные участки здания, похоже… сдвинуты во времени. В разные эпохи. Одновременно.

Григорьев смотрел на меня, не мигая.

— То есть мы застряли в машине времени? — подытожил он.

— Это не машина времени, — возразил я. — Это… я не знаю, что это. Аномалия. Разрыв. Точнее, наложение. Разные слои времени сейчас существуют в одном пространстве. Поэтому стены там меняются, поэтому температура скачет, поэтому…

— Поэтому люди гибнут, — закончил Григорьев.

Я замолчал. Что тут ещё скажешь?

Капитан сделал шаг ко мне, навис. Он был на голову выше, шире в плечах вдвое. Его тень легла на меня, как от исполинского чудовища.

— Ты отвечал за калибровку. Ты обслуживал периферию. Где ты был, мать твою, когда установка пошла вразнос?

— В подсобке, — прошептал я. — Ходил за модулем. Крылов сам послал меня.

— В подсобке, — повторил Григорьев.

Голос стал тише, и от этого ещё страшнее.

— Значит, пока твои коллеги умирали, ты ходил за запчастями.

— Я не мог знать…

— Не мог знать! — ударил кулаком по стене рядом с моей головой Григорьев.

Звук разнёсся по диспетчерской. Туркин вздрогнул.

— Три человека мертвы, мы заперты в этом аду, снаружи чёрт знает что, и ты мне говоришь, что не мог знать!

Я вжался в стену. В горле застыли слова, руки тряслись. Мне хотелось сказать, что я не виноват, что решение о запуске принимал Крылов, что калибровка была в норме, что модуль, за которым я ходил, вообще не имел отношения к генератору. Но слова не шли. Под взглядом Григорьева я чувствовал себя ничтожным, виноватым, хотя не был. Или был? Может, если бы я не ушёл, я бы заметил что-то на мониторах. Может, если бы я стоял рядом с Крыловым…

Нет. Чушь. Я бы погиб вместе с ними. Вот и всё.

— Как это остановить? — спросил Григорьев.

Я заставил себя думать. Установка. Генератор. Если поле питается от генератора, нужно отключить питание. Центральный пульт в зале, но зал сейчас, скорее всего, смертельная ловушка, после того, что я видел. Значит, резервный.

— Резервный рубильник, — выдавил я. — В техническом крыле. Если отключить питание, поле должно коллапсировать. По крайней мере, теоретически.

— Теоретически, — повторил Григорьев с отвращением. — За теоретически, как все знают, морду бьют практически.

— Я не могу гарантировать. Такого никогда не было. Никто не знает, как поведёт себя поле при отключении. Может быть, оно просто погаснет. Может быть… я не знаю. Но это единственное, что мы можем сделать.

Григорьев молчал, глядя на меня. Потом повернулся к бойцам.

— Варианты, — бросил он. — Говорите.

Антонов первым.

— Можем сидеть здесь и ждать, пока снаружи разберутся и пришлют кого-то. Если снаружи ещё есть кому разбираться.

— Связи нет, — напомнил Судаков. — Стены экранируют. И протокол блокировки автоматически отправляет сигнал наверх, но я не знаю, прошёл он или нет.

— Можем попробовать вышибить двери, — предложил Орехов. — Гранатой.

— Электромагнитный замок, — покачал головой Судаков. — Дверь бронированная. Не вышибешь.

— Значит, остаётся только рубильник, — сказал Рыбаков от двери.

Григорьев кивнул.

— Где он?

— Крыло Б, уровень минус один, — ответил я слишком поспешно. — Камера R-14.

— Далеко?

— Метров триста по прямой. Но прямой дороги нет, через коридоры и лестницу… может, полкилометра.

— Полкилометра через этот дурдом, — сказал Орехов и усмехнулся невесело. — А чё так далеко?

— Так это резервный. А к основному сейчас не добраться.

— А что там, в коридорах? — спросил Туркин из угла.

Голос у него слегка дрожал, но он старался это скрыть, хотя по лицу всё становилось ясно, что боец испуган, как и мы все.

— Этот туман… и то, что Осипов говорит про разные эпохи. Там могут быть… я не знаю… динозавры какие-нибудь?

Рыбаков хмыкнул.

— Динозавры. Тебе, Туркин, в детский сад, а не на секретный объект.

— Теоретически, что угодно, — выдавил я тихо, решив немного внести ясности. — Я видел вещи, которые… Я не знаю, какие эпохи наложились. Но некоторые призраки были нематериальны, они проходили сквозь стены. А другие могут быть вполне реальны.

— Монголы, например, — добавил Судаков.

— Какие, к чёрту, монголы, — проворчал Орехов.

— Такие, на лошадях и с луками.

Снова молчание. Длинное, тяжёлое. Рыбаков выглянул в коридор, отпрянул.

— Туман ближе, — произнёс он. — Если будем сидеть, он доберётся сюда.

Григорьев принял решение.

— Идём к рубильнику. Другого варианта нет. Рыбаков, Орехов, со мной в голове. Туркин, Антонов, тыл. Судаков, ты нужен у рубильника, идёшь с нами.

Он повернулся ко мне, и в его взгляде не было ни капли тепла.

— Осипов, тоже. Дорогу показываешь. И если мы не дойдём, если у вас с Судаковым не получится, я вас обоих на ремни порежу. Ясно?

Я кивнул. Горло перехватило.

Григорьев проверил автомат, передёрнул затвор. Щелчок металла о металл прозвучал громко и чётко в тесной диспетчерской. Остальные бойцы последовали его примеру.

— Двигаемся, — бросил капитан. — И если кто-то из вас охренеет от того, что увидит, я лично пристрелю. Ясно?

— Так точно, товарищ капитан, — хором ответили бойцы.

Григорьев толкнул дверь диспетчерской, шагнул в коридор. Я последовал за ним, Судаков держался рядом, бойцы выстроились клином.

Коридор встретил нас туманом и голубым светом.

***

Мы шли медленно, прижимаясь к стенам. Григорьев впереди, автомат на изготовку. Рыбаков и Орехов по бокам, стволы направлены вперёд. Туркин и Антонов замыкали строй, оглядывались через плечо. Судаков шёл рядом со мной, сжимая планшет. Его взгляд бегал по сторонам.

Туман клубился у пола, поднимался к потолку, густел и редел. Голубое свечение пульсировало, то яркое, то тусклое. Воздух искрился мелкими точками. Они вспыхивали и гасли, как светляки.

Стены менялись. Бетон покрывался мхом, проступали деревянные брёвна, потом камень, потом снова бетон. Пол под ногами становился то гладким, то неровным, покрываясь утрамбованной землёй, инеем, лужами, которых секунду назад не было. Температура скакала. То жарко, душно, влажно, то холодно, морозно, дыхание превращалось в пар.

Звуки наплывали волнами. Гул установки, далёкий, но постоянный. К нему примешивались другие. Треск костра. Шорох листвы. Журчание воды. Голоса, невнятные, на разных языках. Крики. Лай. Топот копыт.

Запахи сменяли друг друга. Дым. Хвоя. Гниль. Кожа. Порох. Что-то сладкое, тошнотворное.

Григорьев остановился, поднял кулак. Все замерли.

Впереди коридор раздвоился. Слева стена покрылась инеем, из щелей валил морозный пар. Справа воздух дрожал от жары, бетон потемнел, обуглился.

— Осипов, — бросил капитан, не оборачиваясь. — Куда?

Я попытался вспомнить схему объекта. Крыло Б, уровень минус один. Лестница должна быть слева, через пятьдесят метров.

— Налево, — ответил я. — Да, точно налево!

Григорьев двинулся вперёд. Мы вошли в левый коридор. Холод ударил сразу. Температура упала градусов на тридцать. Дыхание превратилось в белые клубы пара. Иней покрыл стены, пол, потолок. Под ногами захрустело. Металлические трубы вдоль стен покрылись ледяной коркой.

— Какого рожна… — пробормотал Рыбаков, выдыхая пар. — Чё так холодно?

— Тихо, — оборвал его Григорьев.

Боец что-то буркнул себе под нос, кажется, молитву. Или ругательство. В этом шуме было не разобрать.

Мы шли дальше. Холод усиливался. Пальцы онемели, уши заломило. Я поднял воротник комбинезона, засунул руки в карманы. Судаков рядом стучал зубами, очки запотели.

— Интересно, почему так? — спросил техник. — Так холодно.

— Не знаю, — отозвался я. — Может здесь наложился пласт какой-нибудь «Земля- снежок».

Стены изменились. Бетон исчез, сквозь туман проступил лёд. Толстый, синеватый, с прожилками и пузырьками воздуха. Он покрывал всё, от пола до потолка, образуя ледяной тоннель.

— Что за… — начал Орехов, но замолк.

Из тумана впереди возникло что-то. Сначала я принял это за стену, которая выдвинулась из ниоткуда. Огромная, тёмная масса, перегородившая коридор. Но стена двигалась. Медленно, тяжело, покачиваясь. Рыжая шерсть свалялась, висела клочьями, покрытая инеем. Бивни, жёлтые, изогнутые, покачивались в такт шагам, едва не задевая стены. Мамонт.

Григорьев поднял кулак, замер. Мы все замерли. Автоматы поднялись, стволы нашли цель, но Григорьев чуть качнул головой, и никто не выстрелил.

Мамонт прошёл мимо нас в двух метрах. Он не смотрел в нашу сторону, не реагировал, словно мы были для него не плотнее воздуха. Запах ударил в нос, мускусный, животный, терпкий, настоящий. Лёд потрескивал под его ступнями, пол прогибался.

Потом он растворился. Не ушёл, а именно растворился. Контуры расплылись, шерсть стала прозрачной, бивни потекли, как акварель, и через секунду на том месте клубился только пустой туман.

Тишина стояла, наверное, секунд десять. Потом Туркин выдохнул, длинно, со свистом.

— Это… что это было? — прошептал он.

— Заткнись, — грубо бросил Григорьев, но и в его голосе прорезалась хрипотца, которой раньше не было.

— Мамонт, — сказал Антонов ровно, словно констатируя погоду. — Шерстистый. Ледниковый период, да, Осипов?

Я кивнул. Язык не слушался.

— Охренеть, — произнёс Орехов. — Просто охренеть.

— Хватит болтать! Двигаем дальше!

Мы двинулись дальше. Ледяной тоннель сменился бетонным коридором, холод отступил. Температура поднялась, потом вновь опустилась, но ненадолго. Через десять метров стало жарко. Воздух задрожал, стены потемнели, покрылись копотью.

Из тумана донеслись голоса. Далёкие, невнятные, но явно человеческие. Григорьев напрягся, сжал автомат. Голоса приблизились. Кто-то кричал вроде бы на незнакомом языке. Топот ног, лязг металла.

Из тумана выскочили фигуры. Мужчина в кольчуге, с мечом в руке, за ним второй, третий. Лица грязные, бородатые, глаза дикие. Круглые щиты, обитые кожей, топоры, копья. Дружинники, древнерусские, как с иллюстрации из школьного учебника, только живые, настоящие, пахнущие потом и дымом.

— Секу-у-у! — заорал первый, занося меч, и в этом крике было столько ярости, что я отшатнулся, хотя дружинник пробежал рядом с Григорьевым, не задев его.

— Бей! — подхватил второй, потрясая топором, и его лицо, перекошенное боевым бешенством, мелькнуло в полуметре от меня. — Руби!

Третий что-то прохрипел, неразборчивое, гортанное, и ударил копьём в пустоту перед собой. За ним бежали ещё, и ещё, и каждый выкрикивал своё: «Кня-язь!», «Слава!», «Го-о-й!», и голоса сливались в какофонию, от которой звенело в ушах.