Хронодекогеренция
Я никогда не думал, что войду в историю. Хотя, скорее всего, я и не вошёл, а просто вышел из неё, в прямом смысле этого слова, без права вернуться. Но это случилось позже. А сначала был обычный вторник, вкус чая и голос Крылова, разносящийся по коридору ещё до того, как тот появлялся в дверях.
Часть первая.
Разрыв
За два часа до того, как мир треснул, мы пили чай. Да, самый обычный и не очень хороший чай.
Комната отдыха на объекте «Вектор-7» была тесной, с низким потолком и пожелтевшими обоями, которые никто не менял, наверное, с восьмидесятых. Стол, четыре стула, электрический чайник с налётом накипи, банка растворимого кофе и коробка сахара-рафинада. На стене висел календарь за прошлый год, который никто не удосужился поменять.
Крылов сидел напротив, задумчиво помешивая ложечкой в стакане. Академик выглядел усталым. Под глазами виднелись мешки, щёки ввалились, седая борода неаккуратно торчала в стороны. Он был в своём дурацком сером свитере с растянутым воротом, и пахло от него табаком.
— Осипов, — произнёс он, не поднимая глаз, — ты проверил контур фазовой синхронизации?
— Проверил, Пётр Аркадьевич. Дважды.
— А калибровочный модуль?
— Заменил вчера. Серийный номер совпадает с допуском.
Крылов поднял взгляд, прищурился.
— Ты понимаешь, что мы сегодня делаем?
Я промолчал. Конечно, я понимал. Три года на объекте, три года таскал оборудование, калибровал датчики, составлял отчёты, которые академик даже не читал. Для него я оставался мальчиком на побегушках, несмотря на диплом МИФИ с отличием и две статьи в рецензируемых журналах. К установке «Сингулярность-Ω» меня не подпускали ближе чем на десять метров от защитного контура.
— Мы не путешествуем во времени, — продолжил Крылов, словно читая лекцию первокурсникам. — Это не фантастика. В квантовой механике есть понятие декогеренции. Потеря когерентности, переход от суперпозиции к определённому состоянию. А мы создаём обратное. Хронодекогеренцию — возвращение суперпозиции, где разные моменты времени существуют одновременно. Микроскопически. Управляемо. Просто чтобы доказать, что это возможно.
Он отхлебнул чай, поморщился.
— Первый шаг, Осипов. Первый шаг. Как Гагарин, только вместо космоса мы касаемся времени кончиком пальца.
В дверях появился Семёнов, лаборант Крылова, молодой, явно перспективнее меня парень с круглыми очками на носу. В руках он держал папку с распечатками.
— Пётр Аркадьевич, данные по последнему прогону. Тензорные компоненты стабильны, но есть флуктуация в третьем квадранте. Игнатов говорит, что это наводка от силовых кабелей, но я не уверен.
Крылов взял папку, полистал.
— Какая амплитуда?
— Ноль целых три сотых процента от нормы.
— Допустимо. Но пусть Игнатов перепроверит экранировку. И скажи ему, чтобы не курил в кабельном лотке. Я снова нашёл окурок.
Семёнов кивнул и исчез.
Крылов допил чай, поставил стакан, посмотрел на меня.
— Осипов, мне нужен резервный калибровочный модуль из подсобки. Серия «ТЭМП-класс А», индекс 7-14. Принеси и поставь у входа в зал. Не внутри, а у входа. Ясно?
— Ясно, Пётр Аркадьевич.
— И не задерживайся. Через сорок минут начинаем.
Я встал, допил свой чай одним глотком, вышел из комнаты отдыха и направился к подсобке неспешным шагом, забежав в курилку, поболтав с персоналом.
***
Подсобка находилась в конце коридора, за двумя поворотами. Тусклая лампа дневного света гудела под потолком, подсвечивая пыль, которая висела в воздухе, почти неподвижная. Стеллажи тянулись к потолку, забитые коробками с маркировкой «ТЭМП-класс А». Я провёл пальцем по этикеткам, ища нужный индекс. 7-12, 7-13… вот, 7-14.
— Вот ты где, зараза.
Коробка оказалась тяжёлой, килограммов пятнадцать. Я стянул её с полки, перехватил поудобнее, повернулся к двери. И замер.
Свет дрогнул. Не мигнул, а именно дрогнул, как рябь на воде. Лампа над головой исказилась, вытянулась в полоску, потом схлопнулась обратно. В ушах щёлкнуло, будто при резком перепаде давления. Коробка выскользнула из рук, грохнулась на пол. Внутри Модуля что-то хрустнуло.
Из коридора донёсся звук. Сначала я подумал, что это сирена, но нет. Слишком низкий, гудящий, вибрирующий где-то в грудной клетке. Как будто кто-то провёл смычком по контрабасу размером с дом. Стены задрожали. Металлические стеллажи зазвенели, коробки посыпались вниз.
«Что за…»
Я рванул к двери, распахнул её. В нос сразу ударил запах, резкий, едкий, как после грозы, только во сто крат гуще. Я зажмурился на секунду, сглотнул. Слюна стала горькой.
Коридор залило голубым светом. Не электрическим, не ламповым, а мягким, текучим, пульсирующим, как северное сияние, только загнанное в бетонную трубу. Воздух мерцал, искрился мелкими точками, которые вспыхивали и гасли. Я сделал шаг, и волосы на голове встали дыбом. Буквально. Статическое электричество покалывало кожу, металлическая пряжка ремня нагрелась.
«Господи! Какого чёрта здесь происходит?»
Гул нарастал. К нему примешался треск, похожий на ломающийся лёд. Я побежал к лабораторному залу. Ноги скользили по гладкому полу, свет пульсировал в такт сердцебиению, а стены как будто дышали, расширяясь и сжимаясь. Я схватился за дверной косяк, заглянул внутрь.
Зал утонул в тумане. Густой, молочно-белый, с синеватыми прожилками, он клубился у пола, поднимался к потолку, окутывал массивный цилиндр установки «Сингулярность-Ω». Генератор гудел, высокий, истеричный звук, совсем не похожий на обычное ровное жужжание. Приборные панели вспыхивали красным, датчики зашкаливали. Экраны мониторов рябили, показывая хаотичные графики.
Люди. Я увидел их сквозь туман. Крылов стоял у центрального пульта, вытянув руку к аварийному тумблеру. Его лаборант, Семёнов, застыл в двух метрах, развернувшись к выходу. Техник Игнатов сидел на корточках у кабельного лотка, зажав в руке мультиметр. И все трое не двигались.
Нет, не так. Они двигались, но невероятно медленно. Крылов тянулся к тумблеру, пальцы ползли по воздуху, миллиметр за миллиметром. Семёнов переставлял ногу, но так медленно, что казался статуей. А Игнатов… Игнатов менялся.
Кожа на его лице побледнела, стала серой, потом пожелтела. Морщины прорезались вокруг глаз, углубились, разветвились. Волосы из каштановых стали седыми, потом выпали клочьями, осыпаясь на плечи. Рука, державшая мультиметр, ссохлась, кости проступили под кожей, пальцы скрючились.
Я отшатнулся, ударился спиной о стену.
— Игнатов! — крикнул я, но голос мгновенно охрип, так что вышел шёпот. — Стёпа!
Техник не слышал. Его голова медленно поворачивалась, глаза мутнели, белели, покрывались плёнкой. Челюсть отвисла. Зубы пожелтели, раскрошились. Кожа на щеках провалилась, натянулась на скулы. Он буквально старел на глазах.
Тело обмякло, осело. Мультиметр выпал из пальцев, звякнул о пол, но звук пришёл с задержкой, глухой, растянутый. Степан Игнатов рухнул на бок. Кости хрустнули, но не как обычно, а как ломается стекло, резко, звонко. Из-под комбинезона проступили тёмные пятна. Кровь, но странная, густая, почти чёрная, она не растекалась, а кристаллизовалась, покрывалась инеем.
Я зажал рот ладонью, сдерживая рвотные позывы.
«Боже! Боже! Боже! Твою мать!»
Крылов замер. Его рука остановилась в сантиметре от тумблера. Туман сгустился вокруг него, обвил торс, ноги. Академик дёрнулся, попытался шагнуть, но словно увяз в патоке. Лицо исказилось, рот открылся в беззвучном крике. Кожа на шее пошла пятнами, красными, потом синими, потом прозрачными. Сквозь неё проступили мышцы, сосуды, трахея. Он стал полупрозрачным, как медуза.
Семёнов побежал. Медленно, невыносимо медленно, но побежал. Каждый шаг растягивался на секунды. Туман цеплялся за ноги, тянул назад. Он махал руками, отталкивал воздух, лицо перекосилось от ужаса. Один шаг. Второй. Третий.
— Беги, Федя! Беги!
Но он не услышал мой крик, так как на четвёртом шаге левая нога провалилась сквозь пол. Не в дыру, не в трещину, а просто провалилась, как в воду. Семёнов рухнул, ударился грудью об пол, попытался подтянуться на руках. Правая нога тоже начала тонуть. Он царапал бетон, ногти ломались, оставляли кровавые полосы. Туман поглотил его по пояс, по грудь, по шею. Голова Фёдора исчезла последней. Рот беззвучно открывался и закрывался. А потом его не стало.
Я стоял, вжавшись испуганно в стену, не в силах пошевелиться. Сердце колотилось так, что в висках стучало. Дыхание сбилось, я хватал воздух ртом, но лёгкие не наполнялись. Руки тряслись. Колени подгибались.
Установка взвыла. Высокий, пронзительный звук, режущий уши. Цилиндр генератора завибрировал, обшивка треснула, из швов вырвались искры. Голубое свечение полыхнуло, залило зал, ослепило. Я зажмурился, закрыл лицо руками. Жар мгновенно обжёг кожу, потом сменился ледяным холодом. Воздух стал вязким, и я вдохнул. А потом что-то хрустнуло, то ли в голове, то ли в ушах, и всё заболело. Но это продолжалось лишь мгновение. Может, секунд пять, не более.
Когда я открыл глаза, то зал заметно изменился. Туман стал гораздо плотнее, каким-то слоистым. Сквозь него проступали контуры, которых раньше не было. Стены мерцали, покрывались то бетоном, то деревянными брёвнами, то камнем, обросшим мхом. Пол вздымался и оседал, также покрывался то плиткой, то утрамбованной землёй, то инеем.
Хаотические звуки наложились друг на друга. Гул установки смешался с различными шумами. Треск костра. Ржание лошадей. Голоса, далёкие, невнятные, на каком-то языке, которого я не понимал. Крики. Лай собак. Музыка, странная, гудящая, с низкими переливами.
Запахи ударили волной. Дым, хвоя, гниль, кожа, порох, что-то сладкое и тошнотворное. Я согнулся, закашлялся, и слёзы выступили на глазах.
— Господи, — прохрипел я. — Что здесь происходит…
Но я уже знал, что ответа не будет. Не здесь, не сейчас.
Из тумана вышла фигура. Высокая, сутулая, в длинном плаще. Она двигалась медленно, волоча ноги. Плащ шуршал, полы волочились по полу. Я в страхе попятился, споткнулся о кабель, упал на спину. Фигура приблизилась. Из-под капюшона блеснули глаза, пустые, белые.
Она прошла сквозь меня. Не врезалась, не задела, а просто прошла сквозь, как сквозь воздух. Я почувствовал холод, острый, обжигающий, пронзивший насквозь. Аммиачный запах ударил в нос. Я зажал рот, подавился криком. Фигура мертвеца растворилась в тумане, исчезла.
«Что… что это такое?»
Меня затрясло. Тело била дрожь, мелкая, неконтролируемая, от которой стучали зубы. Я сидел и не мог понять, что я только что видел. Призрак. Галлюцинация. Может быть, газ какой-то из вентиляции, и я просто брежу. Но покалывание на коже было настоящим, и привкус на языке был настоящим, и то, что случилось с Игнатовым, было настоящим. И с остальными тоже.
Я вскочил, рванул к выходу, постоянно оглядываясь назад. А впереди, тем временем, коридор изменился. Стены дышали, вытягивались, сжимались. Голубой свет пульсировал, то ярче, то тусклее. Я бежал, спотыкаясь, цепляясь за стены. Пальцы скользили по бетону, потом по дереву, потом по чему-то мягкому, влажному, отвратительному. Я отдёрнул руку, не глядя.
Запоздало взвыла сирена. Красные лампы замигали вдоль потолка. Женский голос, мягкий, ровный, заполнил коридор:
— Внимание. Критическое энергопотребление. Активирован протокол «Герметичный контур». Все выходы заблокированы. Персоналу оставаться на местах. Внимание. Критическое…
«Какого хрена здесь вообще происходит!»
Я добежал до двери аварийного выхода, дёрнул ручку. Замок не поддался. Электромагнитный засов, красный индикатор горел над дверью. Я с яростью ударил по створке кулаком. Боль пронзила костяшки.
— Открой! Открой, чёрт возьми, ты, гребаная сука!
За спиной что-то грохнуло. Я обернулся, пригнувшись. Туман полз по коридору, медленно, неотвратимо. В нём мелькали тени, силуэты, фигуры. Голоса звучали громче, наплывали друг на друга, сливались в какофонию.
«Неужели я сгорю здесь? Погибну? Нет, не хочу!»
Я побежал дальше, к техническому крылу. Ноги подкашивались, лёгкие горели, в боку кололо. Коридор растягивался, метры превращались в километры, стены отдалялись, пол вздымался волнами. Я бежал, бежал, бежал, не оглядываясь.
***
Я ворвался в диспетчерскую и врезался в кого-то грудью. Сильные руки схватили меня за плечи, развернули, впечатали в стену. Бетон ударил в лопатки, воздух вырвался из лёгких. Передо мной выросло лицо, широкое, с холодными серыми глазами. Капитан Григорьев.
Он стиснул меня за грудки комбинезона, приподнял, вжал в стену ещё сильнее. Пальцы впились в ткань. Его лицо было в сантиметре от моего. Я чувствовал табачную вонь изо рта.
— Осипов! — рявкнул он голосом резким, командирским. — Что там, чёрт возьми, происходит?!
Я открыл рот, но слова застряли, не желая выходить наружу. Язык прилип к нёбу, в голове гудело. Григорьев тряхнул меня, голова запрокинулась, стукнулась о стену.
— Я спросил, что там происходит! Отвечай, мать твою!
— Не… не знаю… — выдавил я дрожащим голосом. — Установка… что-то пошло не так… люди… они…
Я не мог договорить. Перед глазами всплыл Игнатов, стареющий на глазах, рассыпающийся. Семёнов, проваливающийся сквозь пол. Крылов, ставший прозрачным.
— Они мертвы, — прохрипел я. — Все мертвы. Крылов, Семёнов, Игнатов. Я видел.
Григорьев замер. Пальцы не разжались, но хватка чуть ослабла. Он смотрел на меня, и я видел, как в его глазах что-то менялось. Не страх, нет, этот человек, кажется, вообще не умел бояться. Скорее уж расчёт. Быстрый, холодный перебор вариантов.
— Как именно мертвы, — сказал он тише, и это был не вопрос. Это было требование.
— Игнатов… он постарел. Прямо на глазах. За секунды. Превратился в старика и умер. Семёнов провалился сквозь пол. Просто утонул в бетоне. А Крылов стал прозрачным, как…
— Хватит, — оборвал Григорьев.