Я перевёл взгляд на товарища. Ефрейтор стоял, привалившись плечом к косяку, и смотрел в одну точку перед собой. Лицо его, обычно бледное и недовольное, сейчас приобрело какой-то землистый оттенок. Губы побелели и дрожали, хотя он изо всех сил сжимал челюсти.

Он медленно поднял руку и вытер пот со лба рукавом, размазывая по коже грязь и пороховую гарь. В его глазах, всегда таких насмешливых и уверенных, я увидел то, чего не видел никогда раньше. Животный, липкий ужас пополам с полным непониманием происходящего.

Он в своё время не боялся «дедов» в учебке, не боялся нарядов вне очереди или холода. Но сейчас он боялся. Боялся того, что нельзя увидеть, нельзя ударить прикладом, нельзя закидать гранатами. И от этого осознания собственного бессилия его начало трясти мелкой противной дрожью.

Он посмотрел на меня, и я увидел в его взгляде немой вопрос, на который у меня не было ответа. Ни у кого из нас не было.

Минаев выругался, ударив кулаком по стене.

— Сволочь. Тварь.

Рация снова затрещала.

— Всем постам, доложить обстановку.

— Тайга-два, порядок.

— Тайга-четыре, порядок, — ответил Минаев.

Собственно, это лишь означало, что мы ещё живы.

— Тайга-шесть, порядок.

— Тайга-восемь…

Голос оборвался. Вместо него раздался хрип. Долгий, булькающий.

— Тайга-восемь! — заорал Громов. — Отвечайте!

Тишина.

— Трофимов! Надеждин!

Ничего.

Минаев посмотрел на меня. В глазах его был ужас.

— Оно убивает нас по одному.

— Надо уходить отсюда.

— Куда?

— К тепловозу.

— Громов приказал оставаться на местах.

— Плевать на приказ! Мы тут все сдохнем!

Я вскочил. Минаев схватил меня за руку.

— Стой. Вряд ли там будет спасение.

— Тогда что делать?

— Ждать.

Ждать. Ждать смерти, которая ползёт по вагонам, убивая людей одного за другим. Ждать, пока она доберётся до нас. Нет. Я не буду ждать.

Я рванул к двери. Минаев попытался удержать, но я вырвался. Выбежал в коридор. Темнота. Холод. Запах сырой плоти и крови.

Впереди маячил свет. Слабый, жёлтый. Фонарь в третьем вагоне. Я побежал туда. Ноги подкашивались, дыхание рвалось.

Добежал. Влетел в вагон. Там стояли Громов, Ермаков, Сорокин, ещё двое охранников. Лица у всех были напряжёнными, глаза красные.

— Рядовой? — удивился Громов. — Что ты тут делаешь?

— Товарищ капитан, мы не можем просто ждать! Оно убивает нас!

— Я знаю.

— Тогда давайте уйдём! К тепловозу! Закроемся там!

— Уйдём, но позже. Нужно дождаться борта.

— Какого борта? Оно охотится на нас!!

— Закрой рот, — процедил Сорокин. — Ещё одно слово, и я тебя расстреляю за дезертирство.

Я осёкся. Гебист смотрел на меня холодным взглядом. Палец его лежал на спусковом крючке пистолета.

— Вернись на пост, рядовой, — приказал Громов. — Немедленно. Ты оставил одного своего товарища, подвергая его опасности.

«Какой, к чёрту опасности, если эту тварь даже пули не берут!»

Но я ничего не сказал. Мне просто хотелось по-прежнему сбежать отсюда, из этого безумия. Открыть дверь и выпрыгнуть наружу, в снег, мороз и тайгу. Но усилием воли я сдержался, запихнув страх в самые дальние уголки.

Я повернулся и неохотно пошёл обратно. Ноги дрожали. В голове звенело. Дошёл до вагона. Минаев сидел там же, где я его оставил, прижав автомат к груди.

— Ну что? — спросил он.

— Ничего. Сказали ждать.

— Понятно. Хреново.

Мы сели рядом. Минуты тянулись. Рация молчала. Поезд мчался вперёд, грохоча и раскачиваясь. За окном мелькала темнота.

Вдруг я услышал шорох. Снова. Он шёл не из товарного вагона. Он шёл сверху. С крыши.

Я поднял голову. Минаев тоже услышал. Мы замерли.

— Там, — прошептал ефрейтор.

Шорох усилился. Что-то скреблось, ползло. Прямо над нами.

— Оно на крыше.

— Как оно туда попало?

— Откуда мне знать?

Скрежет переместился к краю вагона. Остановился. Потом послышался хруст. Металл гнулся, трескался.

— Оно лезет внутрь! — заорал я.

Минаев вскинул автомат, целясь в потолок. Я тоже поднял оружие. Руки дрожали так, что я не мог удержать ствол ровно.

Потолок над нами вдруг прогнулся. Не лопнул, а именно прогнулся вниз, как резиновый. Деревянные доски пошли волнами, а толстые металлические балки, на которых держалась крыша, начали беззвучно гнуться, превращаясь в причудливые дуги. Из самой глубокой точки вмятины начало капать. Не вода и не кровь. Прозрачная, чуть маслянистая жидкость, пахнущая химией и жжёным сахаром. Капли падали на пол и испарялись, не оставляя следов.

— Тварь! — заорал Минаев и дал длинную очередь в потолок.

Пули прошили прогибающуюся обшивку. Вмятина дёрнулась, как живая, и резко втянулась обратно. Жидкость перестала капать, но из дыр от пуль в вагон хлынул ледяной воздух тайги.

— Бежим! — крикнул ефрейтор, хватая меня за рукав.

Мы рванули к выходу в тамбур. В тот же миг позади раздался оглушительный грохот, но не падения, а чего-то иного. Потолок рухнул, но его обломки не упали на пол. Куски дерева, изогнутые балки и листы металла просто зависли в воздухе, медленно вращаясь в противоестественной невесомости. Пространство в вагоне начало искажаться. Я почувствовал приступ тошноты и головокружения. Пол ушёл из-под ног. Свет от фонаря Минаева, направленный назад, рассыпался на радужный спектр.

Я обернулся на бегу. В центре этого хаоса, где парил мусор, воздух сгущался, образуя пустоту, которая была темнее самой темноты. И эта пустота двигалась. Она ползла к нам, и я слышал за спиной даже не шелест, а низкий, гудящий звук, от которого вибрировал пол. Из искажённого пространства выстреливали невидимые щупальца. Одно коснулось ящика с инструментами у стены, и тот мгновенно рассыпался в серую пыль. Другое задело брошенный кем-то вещмешок, и он вспыхнул холодным, синим пламенем и исчез.

Я побежал быстрее. Слышал за спиной что-то. Не топот. Не дыхание. Шелест. Как будто кто-то тащит по полу мокрую ткань. Огромную, тяжёлую.

Мы бежали по коридору, спотыкаясь о какие-то ящики и брошенные вещмешки. Сзади нарастал низкий гудящий звук, и я чувствовал, как вибрирует пол под ногами. Минаев мчался впереди. Его спина мелькала в слабом свете фонаря. До следующего вагона оставалось метров десять, когда я услышал это. Голос.

Он донёсся откуда-то сзади, из того марева, которое медленно наползало по коридору. Голос сержанта Малышева. Спокойный, сухой, с характерной хрипотцой.

— Смена каждые полтора часа. Греться в вагоне. Там печка. Вопросы есть?

Я сбился с шага. Это были те самые слова, которые Малышев сказал нам перед посадкой. Точь-в-точь. Та же интонация, те же паузы. Как будто кто-то записал его на плёнку и теперь проигрывал.

Минаев тоже услышал. Он обернулся, и я увидел его лицо, перекошенное ужасом.

— Ты слышал? — прошептал он.

— Лузгин, Беляков, возвращайтесь к вагону. Трогаемся.

Снова голос Малышева. Фраза, которую он бросил нам на первой остановке. Я помнил её. Помнил, как он стоял в снегу, подняв воротник, и махал нам рукой.

А потом заговорил другой голос. Молодой, звонкий. Антонов.

— Тайга-семь… Тайга-один, оно лезет со стороны сцепки! Оно…

Последние слова, которые мы слышали от него по рации. Обрывок фразы, за которым последовал хруст костей. Сейчас голос звучал точно так же. Испуганно, срываясь на крик. И обрывался на полуслове.

— Ребята! Ребята, вы где?

Это снова Антонов. Что-то, что он, наверное, кричал в темноте своего вагона перед смертью. Мы этого не слышали тогда. А теперь услышали.

— Температура поднялась на два градуса.

Голос Кривцова. Спокойный, деловой, с нотками озабоченности. Фраза, сказанная им капитану Громову на Кедровом Логу. Я узнал её сразу.

— Это критично?

— Пока нет. Но если ещё…

— Контейнер цел?

— Так точно.

Обрывки диалога. Кривцов говорил сам с собой, воспроизводя и свои вопросы, и свои ответы. Или это существо тасовало его слова как колоду карт, выдёргивая случайные фразы.

— Слышу. Сейчас проверю контейнер.

— Я не знаю. Датчики показывают движение.

— Это… это ненормально.

Голос Кривцова менялся. От спокойного к встревоженному. От встревоженного к испуганному. Существо перебирало его интонации, будто пыталось понять, как звучит человеческий страх на разных стадиях.

— Объект должен быть инертным. Полностью.

— Я не знаю!

Последнее слово прозвучало с той самой истеричной ноткой, с какой Кривцов сорвался на крик там, у вагона. Я помнил этот момент. Помнил, как он стоял бледный, с каплями пота на лбу, и орал на капитана, хотя не должен был.

Минаев дёрнул меня за рукав.

— Не слушай. Бежим.

Но я не мог не слушать. Голоса звучали всё громче, перебивая друг друга. Существо словно настраивалось, пробовало разные тембры, как настройщик пробует клавиши расстроенного рояля.

— Быстрей, сопляки, шевелите копытами!

Это был Косых. Его вечный рык, которым он гонял нас на построении. Но Косых был жив. Я видел его минуту назад в вагоне с Громовым. Откуда существо знало его голос? Неужели оно слышало нас всё это время? Слышало и запоминало?

— Мамка дома кашей не кормила?

Снова Косых. Фраза, брошенная Белякову. Беляков мёртв. Косых жив. А его голос звучит из марева вместе с голосами мёртвых.

— Ты чего трясёшься, как лист на ветру, чижик?

— Смотри, сейчас в штаны наложишь от страха.

Я почувствовал, как подступает тошнота. Оно не просто убивало. Оно коллекционировало звуки. Все слова, сказанные в этом поезде, оседали в нём, как мухи в янтаре. И теперь оно выплёвывало их обратно, бессмысленные, вырванные из контекста, но пугающие именно своей бессмысленностью.

— Игорь, а чего везём?

Голос Белякова. Тихий, заговорщицкий шёпот. Тот самый вопрос, который он задал мне в первые минуты. Я вздрогнул, услышав своё имя из мёртвых уст.

— Говорят, оборудование какое-то. Секретное.

— Заткнись. Болтать тут не надо.

Это уже Минаев. Живой Минаев, стоявший рядом со мной, вздрогнул, услышав самого себя. Его лицо исказилось. Он замотал головой, будто отгоняя наваждение.

— Просто страшно.

— Страшно. Иди тогда к мамке под юбку прячься.

Диалог, состоявшийся несколько часов назад, повторялся слово в слово. Как эхо. Как заезженная пластинка. И от этого повторения, от этой механической точности, становилось ещё хуже. Потому что живые так не говорят. Живые запинаются, путают слова, меняют интонацию. А это… это было идеальное воспроизведение. Мёртвое в своей точности.

— Я не хочу умирать.

Последние слова Белякова перед тем, как его вывернуло наизнанку. Сейчас они звучали без эмоций. Просто констатация факта. Просто звуковая волна.

Голоса смешались в какофонию. Малышев, Кривцов, Антонов, Беляков, Косых, Минаев — все они говорили одновременно, повторяя случайные фразы, которые существо выхватило из воздуха этого проклятого поезда.

— Полтора часа.

— Тайга-семь.

— Пять градусов.

— Чижик.

— Оборудование.

— Не хочу.

— Мамка.

— Помоги.

— Холодно.

Обрывки. Осколки. Эхо жизней, которые оборвались или вот-вот оборвутся. И за всем этим — низкий гудящий звук, от которого вибрировали стены.

Мы с Минаевым ворвались в следующий вагон. Громов обернулся, увидел нас, увидел искажение, которое выплывало из коридора.

— Огонь! — заорал он.

Все выстрелили разом. Грохот оглушительный. Но пули меняли траекторию прямо в воздухе. Врезались в стены, в потолок, рикошетили. Ни одна не попала в цель. Потому что цели не существовало.

Искажение остановилось. Завибрировало. Из него вырвался визг. Высокий, пронзительный, режущий мозг. Я зажал уши ладонями, но звук проходил сквозь кости черепа. Стёкла пошли паутиной трещин.

— Назад! — приказал Громов. — Все назад!

Мы отступили. Искажение двигалось медленно, но неумолимо. Я понял, что мы не убьём его. Не увидим. Не поймём.

— Товарищ капитан! — заорал Ермаков, — пора отцеплять.

Громов кивнул.

— Сорокин, дай команду машинисту. Полная остановка. Готовиться к отцепке.

Гебист схватил рацию.

— Тепловоз, говорит Тайга-один. Полная остановка состава. Приготовиться к отцепке хвостовых вагонов.

Рация затрещала.

— Тайга-один, понял. Торможу.

Поезд начал тормозить. Медленно, плавно. Стук колёс замедлился, лязг буферов стал реже. Искажение продолжало приближаться, заполняя коридор дрожащим маревом.

— Ермаков, Косых, Рыбаков, — приказал Громов, — на сцепку. Остальные прикрывайте.

Ермаков кивнул. Косых и Рыбаков вскочили. Состав дёрнулся последний раз и замер. Тишина навалилась внезапно, и лишь только ветер завывал снаружи. Они выпрыгнули из вагона в морозную ночь. Я видел через разбитое окно, как Ермаков бежит вдоль состава, утопая в снегу, к сцепке между третьим и четвёртым вагонами. Косых и Рыбаков за ним. Сорокин стоял у двери, целясь в коридор.

Ермаков добежал до сцепки. Выхватил ломик, вставил в расцепной механизм. Рычаг был заржавевший, примёрзший. Косых навалился сверху, помогая. Раз. Два. Три. Рычаг сорвался. Сцепка разомкнулась с лязгом, который эхом разнёсся по тайге.

— Готово! — крикнул Ермаков, и голос его почти утонул в вое ветра.

— Назад! Все ко мне!

Они побежали обратно, проваливаясь в сугробы. Я видел, как Рыбаков споткнулся, упал, Косых рывком поднял его за шиворот. Громов уже орал в рацию машинисту, чередуя команды с матами:

— Трогай! Полный вперёд!

Тепловоз взревел, колёса провернулись на рельсах, и состав из трёх передних вагонов рванул вперёд. Я обернулся. Хвостовые вагоны, с четвёртого по девятый, остались на путях, быстро удаляясь в темноте. Существо осталось в отцепленной части. Я видел, как оно медленно двигалось по вагонам, выедая пространство, превращая металл в текучую массу.

— Сорокин, вызывай борт, — приказал Громов.