Никто из нас так и не понял, что именно мы везём. Живое? Неживое? Оружие? Болезнь? Что-то, чему вообще нет названия? Сорокин не сказал ни слова правды. Но и не соврал. Он просто оставил нас в недоумении и страхе.

Громов закончил расстановку и отпустил нас по вагонам. Мы разошлись молча, стараясь не смотреть друг другу в глаза. Каждый думал о своём. Я думал о том, что Сорокин знает гораздо больше, чем говорит. И о том, что если он предпочёл молчать, значит, правда ещё хуже, чем мы можем себе представить.

***

Мы вернулись в четвёртый вагон. Я сел на нары, уставившись в потолок. Минаев курил. Беляков плакал, тихо, утыкаясь в шинель.

— Прекрати реветь, — буркнул Минаев. — Салага позорный.

— Я не хочу умирать, — всхлипнул Беляков.

— Дурак! Тебе кто-то разве говорил о смерти?

— Но там же… там же чёрт знает что!

— Заткнись. И сопли подбери, смотреть противно.

Я закрыл глаза. Голова гудела. Хотелось убежать, выпрыгнуть из вагона, провалиться сквозь пол. Но некуда было бежать. Вокруг тайга, мороз, ночь. И поезд, несущий нас к неизвестности.

Вдруг я услышал шорох. Лёгкий, почти неуловимый. Я приподнялся, прислушиваясь. Шорох повторился. Он шёл из-за стенки. Из товарного вагона.

— Слышите? — прошептал я.

— Что? — отозвался Минаев.

— Шорох.

Ефрейтор встал. Мы вышли в коридор и в тамбур. Минаев приложил ухо к стене. Лицо его изменилось.

— Там кто-то ходит.

— Может, Кривцов?

— Не знаю. Но точно кто-то есть.

Мы слушали. Шорох становился громче. Теперь это не просто скольжение. Это были шаги. Медленные, осторожные. Как будто кто-то крался.

Беляков поднял голову.

— Это он?

— Кто он?

— Объект. Оно вышло.

— Заткнись, — прошипел Минаев. — Не накручивай.

Шаги приблизились к переходу. Остановились. Мы замерли. Потом послышалось дыхание. Тяжёлое, хриплое, с присвистом. Удивительно, но всё прекрасно слышалось даже сквозь стук колёс.

Беляков закричал. Минаев зажал ему рот ладонью.

— Молчи, идиот!

Дыхание стихло. Шаги удалились. Потом снова тишина.

Я обернулся. Громов уже подходил к нам, останавливаясь у двери в товарный вагон. Ермаков рядом, автомат наперевес. Лица у обоих были напряжённые.

— Товарищ капитан, там кто-то ходит, — выпалил я.

— Я знаю.

— Это Кривцов?

— Возможно.

— А если это…

— Вернись на своё место, рядовой.

— Но…

— Это приказ!

Я отступил. Громов также приложил ухо к двери. Слушал. Потом достал ключ, вставил в замок.

— Что вы делаете? — ахнул Ермаков.

— Проверяю, — ответил Громов. — Прикрой.

Ермаков вскинул автомат. Капитан повернул ключ, потянул дверь на себя. Створка открылась на пару сантиметров. Оттуда пахнуло странным теплом и чем-то ещё. Резким, едким, незнакомым, химическим.

Громов заглянул внутрь. Замер. Лицо его мигом побелело.

— Господи…

— Что там?

Капитан захлопнул дверь, повернул ключ обратно. Руки у него тряслись.

— Кривцов мёртв.

— Как?

— Не знаю. Но мёртв. И контейнер… контейнер открыт.

Ермаков выругался. Автомат в его руках дрогнул.

— Значит, оно вышло?

— Да.

— Где оно?

— Не знаю. Не видел. Слишком темно.

Я не понимал деталей, но знал одно, что мы в глубокой заднице. Что-то, что перевозил наш поезд, выбралось, проснувшись, и убило лейтенанта. Признаться, во всё происходящее верилось с трудом. Будто кошмарный сон видел.

Из вагона вдруг донёсся звук. Скрежет. Долгий, пронзительный. Потом удар. Громкий, словно кто-то треснул кувалдой по стене.

— Оно идёт сюда, — прошептал Ермаков.

— Отходим, — приказал Громов. — Всем отойти от двери. Немедленно.

Мы отступили. Я, Минаев, Беляков, и другие, которые прибежали на шум. Косых, Рыбаков, охранники. Все сбились в кучу в вагоне. Громов встал впереди, рядом Ермаков и Сорокин. На лицах застыл ужас.

Удары продолжались. Металл стонал, гнулся. Потом раздался треск, и дверь товарного вагона вылетела наружу, грохнувшись на пол коридора. Из темноты внутри что-то двинулось.

Я не увидел его. Никто не увидел. Из зияющего чернотой проёма не вышло чудовище. Вместо этого воздух перед дверью поплыл, задрожал, как марево над раскалённым асфальтом. Свет от наших фонарей не просто преломился, а он начал мазаться по воздуху, растягиваться в разноцветные полосы, будто кто-то провёл мокрой тряпкой по картине. Стены коридора пошли волнами. Деревянная обшивка изгибалась, не трескаясь, а металл обшивки двери, казалось, стал жидким, потёк, чтобы через секунду вновь застыть уродливыми наплывами.

Один из охранников, стоявший ближе всех, дёрнулся назад, но было поздно. Волна искажения коснулась его. Он не закричал. Его рот открылся, но из горла вырвался лишь тихий, влажный хрип. Его правая рука, вытянутая вперёд с автоматом, вдруг начала удлиняться. Кости и плоть растягивались, как горячая карамель. Автомат, зажатый в пальцах, сплющился, и его металл, дерево приклада и цевья, кожаный ремень — всё это потекло, сливаясь с рукой солдата, а затем и с рифлёной металлической стеной вагона.

Мы смотрели, оцепенев от ужаса. Его тело теряло форму. Лицо расплывалось, втягиваясь в стену, черты смешивались с узором ржавчины и заклёпок. Куртка, сапоги, само человеческое естество вплавлялось в холодный металл. Это было похоже на то, как горячий нож входит в масло, только наоборот. Стена поглощала его, и последним, что мы видели, стал его глаз, широко открытый, полный немого вопроса, который смотрел на нас с поверхности уже ровной металлической стены, прежде чем и он затянулся, оставив после себя лишь чуть более тёмное пятно. Весь этот кошмар занял пару секунд.

— Огонь! — запоздало, с ужасом в голосе заорал Громов.

Автоматы загрохотали в узком пространстве, оглушая, забивая уши звоном. Гильзы, звеня, сыпались на пол. Я тоже стрелял, не целясь, просто давя на спуск, пытаясь отогнать невидимую смерть. Но пули вели себя странно. Вылетая из стволов, они через метр пути вдруг меняли траекторию, будто попадали в плотную, вязкую воду. Некоторые летели вверх, другие в стороны, высекая искры из стен и потолка. Ни одна пуля не достигла центра искажения. Они просто обтекали его.

Что-то там, в дрожащем мареве, дёрнулось. Из невидимого центра раздался звук. Высокий, вибрирующий, похожий на скрежет мела по доске, усиленный в тысячи раз. Он резанул по мозгам, заставляя зажмуриться. А потом всё метнулось в сторону, вглубь тёмного вагона, и исчезло. Искажение пространства схлопнулось.

Мы стояли, тяжело дыша, оглушённые. Дым от пороха стлался по коридору, едко пахло горелой проводкой и чем-то ещё, незнакомым, сладковато-химическим. Беляков рухнул на колени, уронив автомат, и его стошнило прямо на пол.

— Что это было? — прохрипел кто-то. — Что это, мать его, было?

Никто не ответил. Мы все смотрели на стену, где только что находился живой человек. Теперь там была лишь гладкая, чуть оплавленная поверхность, на которой даже не осталось следов ржавчины. Будто её отполировали. И зачистили.

Я почувствовал, как тошнота подкатывает к горлу. Руки дрожали так, что я едва не выронил автомат. Перед глазами всё ещё стояло это жуткое зрелище. Человек, живой человек, только что стоявший рядом с нами, превратился в грязное пятно на стене. Даже не в труп. В часть интерьера. Как будто его никогда и не существовало. Я слышал, как кто-то рядом тяжело, со свистом дышит, и только спустя несколько секунд понял, что это я сам. Воздух в коридоре стал густым, липким, пропитанным той самой сладковатой химической вонью. Хотелось зажать нос, зажмуриться, проснуться в казарме от окрика дневального. Но это был не сон. Это было реальнее всего, что я видел за свои девятнадцать лет. Беляков стоял на коленях и всё ещё давился рвотными позывами, хотя желудок его уже был пуст. Я опустил взгляд на свои сапоги, боясь увидеть там что-то, но там был только грязный, истоптанный пол вагона. Пока просто пол.

***

Громов собрал оставшихся в вагоне. Мы сидели, прижавшись друг к другу. Лица у всех были серые, глаза испуганные. Я чувствовал, как мысли путаются, не хотят складываться в единое целое.

— Товарищи бойцы, — начал капитан, — ситуация критическая. Объект вышел из контейнера. Он находится где-то в составе. Наша задача продержаться до прибытия помощи.

— А если не получится? — спросил Косых.

— Получится. Обязано получиться.

— Так с чем мы имеем дело? Что это было?

Сержанту никто не ответил.

Сорокин встал.

— Я связался с командованием. Они направляют борт. Военный. Но до его прибытия мы должны удержать ситуацию под контролем.

— Борт? — не понял Ермаков. — Что он сделает?

— Уничтожит состав. Вместе с объектом.

Тишина после слов гебиста.

— А мы? — спросил Минаев.

— Мы должны отцепить хвостовые вагоны и уйти на тепловозе. Объект останется в отцеплённой части. Борт её уничтожит.

— Как отцепить на ходу? — спросил Косых.

— Остановим состав на перегоне. Выйдем, отцепим вручную. Машинист потом рванёт вперёд. Отцепленные вагоны останутся на путях.

— Кто пойдёт на сцепку?

— Добровольцы.

Никто не вызвался.

— Тогда назначу сам, — произнёс Громов. — Ермаков, ты пойдёшь. И Косых с Рыбаковым.

Косых кивнул. Рыбаков сглотнул, но промолчал.

— Остальные занять посты по вагонам. По двое. Связь каждые десять минут. Если кто-то не ответит, считать его погибшим и отходить. Ясно?

— Так точно.

Мы разошлись по вагонам. Я с Минаевым остался в четвёртом. Беляков ушёл в пятый, с Самойловым. Петров с ещё одним срочником заняли второй.

Минаев зарядил автомат, проверил предохранитель. Лицо у него было мрачное, но руки не дрожали.

— Игорь, ты видел его? — спросил он тихо.

— Нет. Только… только воздух. Он был неправильный.

— Я тоже. Но это… он двигался. Не как зверь. Не как человек.

— Как?

— Как… как волна. Или как тень. Не знаю, как объяснить.

Я кивнул. Точно. Волна. Искажение пространства.

Мы сидели молча, всматриваясь в темноту коридора. Минуты тянулись. Рация трещала, передавая доклады.

— Тайга-один, Тайга-два, связь. Порядок.

— Тайга-один, Тайга-три, связь. Порядок.

— Тайга-один, Тайга-четыре, связь. Порядок.

Всё было тихо. Слишком тихо.

Вдруг рация захрипела. Из неё донёсся голос Самойлова. Испуганный, задыхающийся.

— Тайга… Тайга-один… оно здесь!

— Тайга-три, где именно? — крикнул Громов.

— Пятый вагон! Оно в пятом!

Выстрелы. Грохот. Крик. Потом тишина.

— Тайга-три! Тайга-три, ответь!

Молчание.

— Всем оставаться на местах! — приказал капитан. — Тайга-два и Тайга-шесть, идите на пятый! Остальные держать периметр!

Мы с Минаевым замерли, слыша, как в соседнем вагоне грохотали шаги. Крики. Выстрелы. Потом снова тишина.

Рация ожила.

— Тайга-один, Тайга-два. Самойлов мёртв. Беляков тоже. Обоих… обоих вывернуло.

Голос дрогнул.

— Тела неправильные. Кости снаружи. Ни капли крови. Пахнет… пахнет химией.

— Объект?

— Не видели. Следов нет.

Дверь в пятый вагон была приоткрыта, и я, против воли, заглянул туда. То, что я увидел, заставило желудок подскочить. Беляков лежал на полу. Но это был уже не человек. Его тело было вывернуто, но не так, как выворачивают одежду. Грудная клетка раскрыта, как лепестки жуткого цветка, рёбра изгибались под неестественными углами, а внутри, на обнажившихся лёгких и сердце, не было ни капли крови. Органы оказались сухими, сероватыми, будто сделанными из воска, и аккуратно уложенными, как на анатомическом манекене. Рядом с ним лежал Самойлов, и он был… плоским. Словно по нему проехал каток, только пол под ним был абсолютно цел. Его расплющенное тело впечаталось в пол, став частью деревянного настила, сохранив при этом очертания формы и даже пуговицы.

Рация снова затрещала, на этот раз голосом Петрова из второго вагона.

— Тайга-семь… Тайга-один, оно лезет со стороны сцепки! Оно…

Голос оборвался. Вместо него раздался тошнотворный хруст, будто ломали сразу много сухих веток, и мокрый, чавкающий звук.

— Тайга-семь! — заорал Громов в рацию. — Малышев! Антонов! Отвечайте!

Ответом была тишина.

Минаев дёрнул меня за рукав, потянув за собой, и мы выглянули в коридор. Дверь в следующий вагон была вырвана с мясом. В проёме стоял… то, что было Малышевым. Он был жив, и его глаза даже моргали. Но он оказался сросшимся со своим автоматом. Цевья и дерево приклада пророс сквозь грудь, став частью рёбер. Стальной ствол прошёл через лицо, выходя из затылка, и металл слился с кожей и костями черепа. Он поднял руку, пытаясь дотронуться до меня, и его пальцы, сросшиеся с оружием, лишь беспомощно дёрнулись. Изо рта, искажённого вплавленным металлом, не вырвалось ни звука. Он стал живой статуей, памятником нечеловеческому безумию.

Пальцы на автомате шевельнулись снова, и я увидел то, от чего кровь застыла в венах. Это было не просто сращение плоти и металла. Кости двигались внутри стали. Я видел, как фаланги прокручиваются в толще оружейного цевья, будто плохо отлаженный механизм, хотя дерево оставалось твёрдым. Суставы сгибались с влажным хрустом, который доносился изнутри. Сталь стала его новой плотью, его новым скелетом, и он пытался управлять этим чудовищным гибридом, но каждое движение причиняло ему невыносимую боль. Я понял это по его глазам. Единственное, что осталось в нём человеческого — это глаза, полные муки и мольбы. Он хотел, чтобы мы прекратили это. Любым способом.

Я почувствовал, как внутри всё оборвалось. Беляков. Тот самый, который боялся больше всех. Мёртв. Вывернут. Малышев и Антонов. И другой, или другие… Сколько всего?

«Господи», — подумалось мне с ужасом.

Я попятился, выходя спиной в коридор, проходя между вагонов, останавливаясь. Несмотря на холод, тело покрывала липкая плёнка пота. Поезд сильно трясло, так что пришлось ухватиться за стенку.