— Сколько стоять будем? — спросил я у ефрейтора.

— Часа два. Состав на техосмотре: тормоза, сцепки, машинисты горючее принимают.

— Два часа в такой мороз?

— Терпи. Это армия, а не санаторий.

Я огляделся. Вокруг толпились люди. Спецохрана, срочники, кто-то из железнодорожников. Капитан Громов стоял у товарного вагона, рядом с ним Ермаков и лейтенант Кривцов. Кривцов что-то говорил Громову, тот слушал, хмурясь. Я подошёл ближе, стараясь не привлекать внимания, и услышал обрывки фраз.

— Температура поднялась на два градуса.

— Это критично?

— Пока нет. Но если ещё…

— Проверьте рефрижератор. Может, сбой.

— Уже проверяю.

Кривцов скрылся внутри товарного вагона. Я видел, как он пролез через торцевую дверь, как за ним захлопнулся засов. Ермаков встал на пост, скрестив руки на груди. Лицо у него было застывшее, глаза смотрели в никуда.

— Лузгин, ты чего встал? — окликнул меня Малышев. — Иди на южную сторону. С Беляковым.

Мы снова зашли в тайгу, но на этот раз я взял фонарик, светя под ноги. Снег скрипел, мороз щипал щёки. Беляков шёл рядом, ёжась, обхватив себя руками.

— Игорь, мне кажется, или правда теплее стало?

— Теплее? Ты что, с ума сошёл?

— Нет, серьёзно. Вот тут, возле вагона. Как будто изнутри греет.

Я остановился, прислушиваясь к собственным ощущениям. Действительно, в воздухе чувствовалось что-то странное. Не то чтобы тепло, но какая-то… вибрация. Лёгкая, едва заметная. Как будто внутри вагона работал мотор. Или мурчал огромный кот.

— Может, рефрижератор, — предположил я.

— Рефрижератор охлаждает, а не греет.

— Тогда не знаю.

Мы стояли молча, всматриваясь в темноту. Прожектор освещал только часть перрона, дальше тянулась лишь чернота. Я поёжился, почувствовав, как по спине ползёт холодок. Не от мороза, а от чего-то другого.

Вдруг из вагона донёсся неожиданный звук. Глухой удар. Потом ещё один. Потом скрежет металла.

Беляков испуганно схватил меня за рукав.

— Слышишь?

— Да.

— Что это?

— Не знаю.

Удары продолжались. Ритмичные, настойчивые. Как будто кто-то бил изнутри. Сильно. Очень сильно.

Я считал их. Один. Два. Три. Пауза. Потом снова. Один. Два. Три. Пауза. Будто кто-то передавал сигнал. Будто кто-то звал на помощь. Или предупреждал. Металл гудел при каждом ударе, вибрация передавалась по стенам. Я чувствовал её ступнями через промёрзшую землю. Беляков вцепился в мой рукав так, что я почувствовал даже сквозь толстый бушлат.

— Игорь, оно живое, — прошептал он. — Оно там живое.

— Заткнись.

— Оно хочет выйти.

— Заткнись, я сказал! — Может, Кривцов ковыряется.

Но сам я думал то же самое. Это было не оборудование. Оборудование не стучит так. Не ритмично. Не настойчиво. И не Кривцов. Это стучало что-то, что хотело выбраться.

Я побежал к вагону. Беляков семенил за мной. У двери стоял Ермаков, и он тоже слышал. Лицо его напряглось, челюсть сжалась.

— Товарищ прапорщик, там…

— Молчать, — оборвал он меня. — Стоять на месте.

— Но там стучит!

— Я слышу. Стоять, сказал, вашу мать!

Он крикнул в приоткрытую дверь. Донёсся голос Кривцова:

— Что?

— Там удары. Слышишь?

Пауза. Потом:

— Слышу. Сейчас проверю контейнер.

Удары прекратились. Тишина. Я стоял, вцепившись в автомат, не в силах пошевелиться. В горле пересохло, сердце бешено колотилось.

Минут через пять дверь распахнулась. Кривцов вылез наружу. Лицо у него было бледное, на лбу блестел пот, что казалось невозможным при минусовой температуре, которая должна была стоять внутри рефрижератора. Да и снаружи тоже.

— Контейнер цел? — спросил Ермаков.

— Цел, — ответил Кривцов. — Но температура поднялась ещё на три градуса. И… и там внутри что-то шевелится.

— Что значит, шевелится?

— Я не знаю. Датчики показывают движение. Слабое, но есть.

— Это невозможно.

— Я тоже так думал. Но факты налицо.

Ермаков выругался сквозь зубы и позвал:

— Малышев! Где Громов?

— У тепловоза, товарищ прапорщик!

— Беги, зови сюда! Пулей!

Малышев кинулся бежать. Я стоял, не в силах отвести взгляд от товарного вагона. Внутри снова стукнуло. Один раз. Глухо. Будто кто-то ударил кулаком по металлу.

Кривцов вздрогнул.

— Это… это ненормально, — пробормотал он. — Объект должен быть инертным. Полностью.

— Что за объект? — спросил я, не удержавшись.

Кривцов посмотрел на меня, будто только что осознал, что рядом есть ещё кто-то. Глаза за стёклами очков были испуганные, растерянные.

— Не твоё дело.

— Но…

— Заткнись, — рявкнул Ермаков. — Какого хрена ты тут торчишь, солдат! Назад на пост. Пошёл вон!

Я отступил, но не ушёл. Не мог. Ноги словно приросли к снегу. А через минуту прибежал Громов. Лицо его было мрачным.

— Что случилось?

— Товарищ капитан, — доложил Кривцов, — температура внутри контейнера поднялась на пять градусов. Датчики фиксируют движение. И… и слышны удары.

— Рефрижератор проверили?

— Да. Он работает исправно. Проблема не в нём.

— Тогда в чём?

— Я не знаю. Возможно, объект… активизировался.

— Что значит, активизировался?

— Я не знаю! — сорвался на крик голос Кривцова. — Это не должно происходить! По всем расчётам…

— Успокойся, — прервал его Громов. — Немедленно.

Из темноты вышел ещё один человек, которого я раньше не видел. Высокий, худой, в длинном пальто. Лицо бледное, нездоровое, глаза холодные, как льдинки. На плечах темнели глухие офицерские погоны с одной крупной звездой.

— Майор Сорокин, — представился он. — Я курирую операцию. Что здесь происходит?

Громов коротко доложил. Сорокин слушал, не перебивая. Потом кивнул.

— Усилить охрану вагона. Никого не подпускать. Связь с центром установить немедленно.

— Есть.

— И доложите машинисту, пусть трогается. Немедленно.

— Но проверку ещё не закончили, — возразил Ермаков.

— Плевать.

Громов кинулся к тепловозу. Сорокин посмотрел на меня и Белякова.

— Вы что здесь стоите? На пост, быстро!

Мы побежали. Я оглянулся на ходу. Товарный вагон стоял неподвижно. Из вентиляционных решёток ничего не шло, но я заметил, что иней на них начал подтаивать, чего при исправном охлаждении быть не могло.

***

Поезд вскоре тронулся. Я сидел в четвёртом вагоне, прижавшись спиной к стене, и пытался унять дрожь от холода. Руки тряслись, зубы стучали. Минаев молчал, куря одну сигарету за другой, и дым слоями висел под потолком. Беляков забился в угол, обхватив колени.

— Что там, по-твоему? — спросил я тихо.

Ефрейтор пожал плечами.

— Хрен его знает. Может, бомба какая. Или реактор.

— Но Кривцов сказал, что оно шевелится.

— Может, механизм. Автоматика.

— Автоматика не стучит изнутри.

Минаев выругался и швырнул окурок в печку.

— Да заткнись уже. Голову мне морочишь.

Я замолчал. Стук колёс убаюкивал, но сон не шёл. В голове крутились обрывки разговоров. Объект. Активизировался. Что это значит?

Вдруг поезд качнуло. Резко, так, что я едва не свалился с нар. Беляков охнул. Минаев вскочил.

— Что за…

Стук колёс сбился. Состав словно спотыкался, дёргаясь и скрежеща. Потом снова пошёл ровно.

— Это ещё что было? — пробормотал Минаев.

Из коридора донёсся голос Громова. Резкий, властный. Слов не разобрать, но тон не оставлял сомнений. Что-то происходит.

Я выглянул в коридор. Громов стоял у двери в товарный вагон, а рядом с ним Ермаков и двое охранников. Лица у всех были напряжённые.

— Что случилось, товарищ капитан? — спросил Минаев.

— Ничего. Возвращайся на место.

— Но поезд…

— Возвращайся, сказал!

Минаев отступил, но я остался. Видел, как Громов приложил ухо к двери товарного вагона. Слушал. Лицо его побледнело.

— Кривцов, — позвал он. — Ты там?

Тишина.

— Кривцов!

Изнутри донёсся звук. Не голос, а что-то другое. Скрежет. Металлический, пронзительный, режущий слух.

Ермаков вскинул автомат.

— Открывать?

— Нет, — ответил капитан. — Ждём.

Скрежет продолжался, становясь громче. К нему примешался другой звук. Шипение. Длинное, змеиное.

— Товарищ капитан, там…

— Молчать!

Громов выхватил из подсумка переносную радиостанцию, небольшую коробку с антенной.

— Тепловоз, тепловоз, говорит Тайга-один. Увеличить скорость. Максимально.

Из рации донёсся треск помех, потом голос машиниста:

— Тайга-один, понял. Увеличиваю.

Поезд рванул вперёд. Меня швырнуло назад. Я едва удержался на ногах. Стук колёс превратился в грохот.

Скрежет в вагоне стих. Шипение тоже. Тишина. Громов опустил рацию. Лицо его было мокрым от пота.

— Ермаков, собери всех. Срочников тоже.

— Есть.

Нас согнали в один вагон. Людей стало больше. Я, Минаев, Беляков, ещё пятеро молодых, зелёных, и четверо дедов. Косых, с угрюмым лицом. Рыбаков, поменьше, юркий, с усмешкой на губах. Петров и Самойлов, оба служили по году с лишним.

Громов стоял перед нами, скрестив руки на груди. Рядом Ермаков, Сорокин и ещё один офицер из спецохраны. Майор вышел вперёд, заложив руки за спину. Длинное пальто делало его похожим на чёрный столб посреди вагона. Он обвёл нас взглядом, ни на ком не задерживаясь дольше секунды, будто мы были не людьми, а предметами обстановки. Молчание затягивалось, и от этого становилось только тревожнее.

Наконец он заговорил. Тихо, почти лениво, растягивая слова.

— Значит так. Ситуация изменилась. Вам это уже понятно. Подробности вам знать не положено. Скажу только то, что касается ваших непосредственных действий.

Он снова замолчал, разглядывая носки своих сапог. Я переминался с ноги на ногу, чувствуя, как холод от пола поднимается через подошвы валенок. Сорокин поднял голову и посмотрел куда-то поверх нас, в тёмный угол вагона.

— Груз… проявил нерасчётное поведение. Такое иногда случается. Редко, но случается.

— Что за поведение? — не выдержал Косых.

Сорокин перевёл взгляд на него, и Косых, который никогда никого не боялся, вдруг осёкся и замолчал. Майор смотрел на него секунд пять, не моргая, потом продолжил, будто вопроса и не было.

— Контейнер находится под контролем. Почти под контролем. Есть некоторые отклонения по температуре. И по некоторым другим параметрам. Это временно. Специалисты разберутся, когда прибудем на место.

— А Кривцов где? — спросил я.

Слова вырвались сами, я даже не успел подумать, стоит ли открывать рот.

— Он же был в вагоне.

Сорокин посмотрел на меня. В его глазах не было ни злости, ни раздражения. Вообще ничего не было. Два серых кружка льда.

— Лейтенант Кривцов выполняет другую задачу.

— Какую? — спросил кто-то за моей спиной.

— Не вашего ума дело, — отрезал майор. И добавил чуть тише. — Связь с ним… ограничена. Временно.

Я хотел спросить ещё что-то, но Минаев незаметно ткнул меня локтем в бок. Заткнись, мол. И я заткнулся. Сорокин тем временем прошёлся вдоль нашего строя, заглядывая каждому в лицо. Остановился напротив Белякова. Тот вжал голову в плечи и, кажется, перестал дышать.

— Ты, — сказал гебист, и Беляков вздрогнул. — Вопросы есть?

Беляков судорожно замотал головой. Сорокин удовлетворённо кивнул и отошёл обратно к двери.

— Теперь слушайте внимательно, — продолжил он. — До Томска-семь осталось несколько часов хода. Ваша задача простая. Охранять периметр. Никого не выпускать из товарного вагона. Ни при каких обстоятельствах. Даже если услышите что-то оттуда. Даже если покажется, что кто-то зовёт на помощь. Вам показалось. Понятно?

— Так точно, — ответили мы нестройным хором.

— Связь по рации каждые десять минут. Позывные: Тайга-один, Тайга-два, Тайга-три, и так далее. Кто не ответил — считайте, что его нет. Отходить к тепловозу. Без геройства. Без самодеятельности. Вопросы?

Минаев поднял руку.

— Товарищ майор, а если всё-таки…

— Что «всё-таки»? — перебил его Сорокин.

— Ну… если оно выйдет. Что нам делать?

Сорокин чуть склонил голову набок, как птица, разглядывающая что-то любопытное.

— Выйдет откуда?

— Из вагона, — ответил Минаев, уже менее уверенно. — Из контейнера.

— А кто тебе сказал, что там есть кому выходить? — спросил гебист тихо.

Минаев открыл рот и закрыл обратно. В вагоне повисла тишина, нарушаемая только стуком колёс и потрескиванием рации у Громова на поясе. Сорокин выдержал паузу, наслаждаясь произведённым эффектом, и добавил:

— Стрелять. Без предупреждения. По любой движущейся цели, которая не ответит на пароль. Пароль на сегодня: «Енисей». Отзыв: «Байкал». Запомнили?

— Так точно, — повторили мы.

— Повторите.

— Енисей, — сказал я.

— Байкал, — добавил Косых.

Сорокин кивнул и повернулся к Громову.

— Капитан, распределите людей по постам. Я буду у тепловоза.

Он уже взялся за ручку двери, когда Беляков вдруг подал голос. Тонкий, дрожащий, почти умоляющий.

— Товарищ майор… а это… оно живое?

Сорокин замер. Медленно, очень медленно повернул голову через плечо. На его губах появилась та самая улыбка, от которой у меня похолодело в груди. Паскудная, кривая, не предвещающая ничего хорошего.

— Всё живое, рядовой, — сказал он. — Пока не умрёт.

И вышел, хлопнув дверью.

Мы остались стоять в оцепенении. Громов кашлянул и начал распределять посты, но я почти не слышал его слов. В голове крутились обрывки того, что сказал Сорокин. Вернее, того, что он НЕ сказал. «Нерасчётное поведение». «Почти под контролем». «А кто тебе сказал, что там есть кому выходить?»

Я посмотрел на Минаева. Он тоже переваривал услышанное, и по его лицу было видно, что выводы ему не нравятся. Косых стоял мрачнее тучи и молчал, что было на него совсем не похоже. Рыбаков нервно крутил в пальцах незажжённую сигарету. Беляков просто трясся, обхватив себя руками, и беззвучно шевелил губами.