Груз
Я увидел этот состав на вокзале в Красноярске. Товарняк, обшарпанный, серый от угольной пыли, стоял на запасном пути за пакгаузами, будто стыдился своего вида. Вокруг него сновали хмурые люди в одинаковой форме без опознавательных знаков, а наш сержант Косых гнал нас, срочников, к платформе так, будто мы опаздывали на последний поезд в жизни. Косых, служивший последние месяцы, был жилист, твёрд и зол на весь мир, особенно на молодняк, на «чижей».
— Быстрей, сопляки, шевелите копытами! — орал он, и голос его, сорвавшись на хрип, тонул в морозном воздухе. — Построились, я сказал! Оружие на ремень! Беляков, куда прёшь, дурья башка!
Мы все были как деревянные манекены. Мороз, градусов под тридцать пять, не меньше, пробирал до костей. Пальцы в толстых перчатках не гнулись, превратившись в непослушные обрубки. Беляков и правда суетился без толку. Худой, нервный, с вечно бегающими глазами, он служил всего три месяца, ЧИЖ чистой воды, и всё ещё не привык к армейскому порядку. Он то и дело хватался за ремень, боясь уронить автомат, и его суета выводила Косых из себя.
Сержант прошелся вдоль неровной шеренги, заглядывая каждому в лицо своим тяжёлым взглядом. Его глаза, маленькие и злые, казалось, искали повод для придирки. Он остановился напротив Белякова и вдруг с силой сгрёб его за ворот так, что голова бедолаги мотнулась назад.
— Ты чего трясёшься, как лист на ветру, чижик? — процедил Косых, выдыхая пар прямо в лицо рядовому. — Мамка дома кашей не кормила? Смотри, сейчас в штаны наложишь от страха. Тогда я тебя в сугроб жопой засуну, чтобы всё это добро замёрзло и не текло. Понял меня?
Беляков только сильнее затрясся, не в силах выдавить ни слова. Он лишь судорожно кивнул.
Я стоял в первой шеренге, чувствуя, как под ватной курткой холодеет спина. Мороз был крепкий, градусов тридцать пять, не меньше. Дыхание превращалось в белые клубы, оседавшие инеем на воротнике. Рядом ёрзал Минаев, ефрейтор, служивший уже полтора года. Лицо у него было узкое, всегда недовольное, губы поджаты.
— Лузгин, ты чего пялишься? — буркнул он мне. — Видел когда-нибудь спецгруз?
— Нет, — ответил я честно.
— Ну и не увидишь. Он там.
Сзади толкнули в плечо. Обернулся. Всё тот же Беляков. Худой, нервный, с вечно бегающими глазами.
— Игорь, а чего везём? — прошептал он.
— Откуда мне знать?
— Говорят, оборудование какое-то. Секретное.
— Заткнись, — процедил Минаев. — Болтать тут не надо. Сейчас по шапке за это дадут.
Второй сержант Малышев провёл нас вдоль состава. Вагонов было девять. Восемь обычных, пассажирских, обшарпанных, с облупившейся краской. А посередине, между четвёртым и пятым, притаился товарный. Двери его были заварены. И только одна, торцевая, оставалась на засовах. У неё стояли трое в чёрных утеплённых куртках, с автоматами Калашникова наперевес. Я разглядел характерные оранжевые магазины новых АК-74. Лица жёсткие, взгляды тяжёлые. Профессионалы. Спецохрана.
Охранники из спецподразделения отличались от нас, как волки от дворняг. У них была та самая выправка, которой учат не в учебке, а в боевых операциях. Движения точные, без суеты. Взгляды тяжёлые, оценивающие. Они смотрели на нас с равнодушием. На их куртках не было нашивок частей. Автоматы держали небрежно, но я видел, что стволы смотрят всегда в безопасную сторону, пальцы лежат вдоль спусковых скоб правильно. Эти люди знали своё дело. И это почему-то пугало ещё сильнее.
Один из них, широкоплечий, с квадратной челюстью, окинул нас взглядом и сплюнул в снег.
— Это усиление? — спросил он у Малышева.
— Так точно, товарищ прапорщик. Приказ командира части.
— Хорошо. Разместить по постам. Смена каждые полтора часа.
Малышев кивнул. Прапорщик, Ермаков, судя по нашивкам, повернулся к вагону. Я разглядывал товарняк, стараясь не пялиться на охранников. Вагон был старый, послевоенной постройки, с клёпаными стенками. По борту тянулись ржавые потёки, а под крышей виднелись вентиляционные решётки, затянутые изнутри частой сеткой. На двери висела табличка, наполовину заржавевшая. Я разобрал только обрывки: «Образец №7-Т… хранить при -50°C… не вскрывать…»
— Слушай сюда, Лузгин, — окликнул меня Малышев. — Ты с Минаевым и Беляковым будешь на посту номер два. Четвёртый вагон. Никого не пускать, ни с кем не разговаривать. Понял?
— Так точно.
— Смена полтора часа. Греться в вагоне. Там печка. Вопросы есть?
— Никак нет.
— Тогда марш по местам.
Мы зашли в четвёртый вагон. Это был переоборудованный грузовой, бывший теплушка, с нарами вдоль стен. В углу стояла чугунная буржуйка армейского образца, труба её выведена через технологический люк в крышу с асбестовой изоляцией. Из дверцы пробивался красный свет углей. Внутри пахло затхлостью, мышами и старым деревом.
— Тут будем ночевать, — объяснил Минаев. — Но на посту по двое. Один всегда на ногах.
— А что везём? — снова спросил Беляков.
— Спецоборудование. Геофизическое. Из Тунгуски, говорят.
— Тунгуски? — скривился Беляков. — Там же метеорит когда-то упал.
— Ну и что? Учёные работали, нашли чего-то. Вот и везут. Не наше дело.
Я молчал, прислушиваясь. За стенкой вагона слышались голоса. Приглушённые. Кто-то ругался, кто-то смеялся. Потом хлопнула дверь, и всё стихло. Я выглянул в коридор. Товарный вагон был рядом, в каких-то трёх метрах. Между ним и нами тянулся переход, обшитый брезентом. Холодом оттуда тянуло нещадным.
— Не высовывайся, — одёрнул меня Минаев. — Сказано же, не лезть.
— Я просто смотрю.
— Смотри меньше. В армии думать не положено. Разве ещё не понял этот принцип?
Мы расположились на нарах. Беляков тут же полез в вещмешок, достал кусок сала, завёрнутый в газету, и принялся жевать, шумно чавкая, закусывая хлебом и чесноком. Минаев закурил, хотя это и запрещалось на посту. Дым поплыл к потолку. Я сидел, обхватив колени руками, и пытался согреться. Автомат лежал рядом, холодный, пахнущий смазкой. Пальцы у меня уже начали затекать. Я разминал их, дул на костяшки.
Поезд тронулся резко, с лязгом и скрежетом. Вагоны дёрнулись, я чуть не свалился с нар. За окном поплыли огни вокзала, потом покосившиеся заборы, потом темнота. Сплошная, густая, без единого просвета. Тайга.
— Далеко едем? — спросил я.
— До Томска-7, — ответил Минаев.
— Это где?
— Я бы тебе ответил в рифму. Хотя… это под Томском.
— Понятно, что не под Москвой.
— Закрытый город. Атомщики там.
— Атомщики?
— Ну. Объект секретный. Может, реактор, может, ещё чего. Не знаю точно.
— А зачем туда оборудование из Тунгуски?
— Ты что, совсем тупой? — огрызнулся Минаев. — Не твоё собачье дело. Везут и везут. Нам приказали охранять, вот и охраняем. Всё.
Беляков доел сало, вытер жирные пальцы о штаны и вдруг спросил:
— А если нападут?
— Кто нападёт? — удивился ефрейтор.
— Ну, не знаю. Диверсанты. Бандиты.
— Ты что, кино насмотрелся? Какие бандиты? Мы по закрытому маршруту идём. Тут даже станции все спецрежимные.
— Просто страшно, — пробормотал Беляков.
— Страшно, — передразнил его Минаев. — Иди тогда к мамке под юбку прячься. В армии страшно не бывает, боец. Бывает только приказ.
Косых, забежавший к нам на минуту, сидевший на корточках у буржуйки, хлопнул себя по колену.
— Вот ты, Минаев, всё про приказы. А я тебе так скажу. Страшно бывает. Мне вон в учебке один прапор рассказывал. Служил он на Новой Земле. Там ядерные заряды взрывали. Так он говорил, что после взрыва видел, как медведь белый замёрз на бегу и рассыпался в пыль. Просто стоял столбом изо льда, а потом ветер подул, и нет медведя, только кучка серой трухи. Вот это, я понимаю, страх. Когда не просто умираешь, а будто тебя и не было никогда.
Беляков сглотнул так громко, что это было слышно даже сквозь стук колёс. Он вжал голову в плечи, став похожим на испуганного воробья. Тонкая шея торчала из воротника, как сухая ветка.
— К-как это, в пыль? — спросил он.
— А вот так. Стоял, хлоп, и нету. Даже в штаны наложить не успел, — отрезал Косых и уставился на огонь.
Я отвернулся к стене, пряча улыбку, и попытался уснуть. Не получалось. Стук колёс вгонял в дрёму, но сон не шёл. В голове крутились мысли. Про дом, про мать, про то, как меня забрали в октябре семьдесят седьмого года. Год и три месяца я уже отслужил. Оставалось ещё девять. Девять месяцев этого холода, казармы, команд, автоматов, которые тяжелее с каждым днём.
Вдруг поезд качнуло. Я приподнялся. Минаев тоже насторожился.
— Что это?
— Стрелка, наверное, — буркнул он. — Спи давай.
Но через минуту состав затормозил. Резко, с лязгом буферов. Меня швырнуло вперёд. Я едва удержался на нарах. Беляков охнул, ударившись головой о стенку.
— Твою же мать!
— Что за хрень? — выругался Минаев.
Из коридора донёсся крик:
— Всем на посты! Быстро!
Мы вскочили, схватили автоматы и выбежали наружу. Холод ударил в лицо, обжигая ноздри. Поезд стоял, а вокруг была тьма. Только спереди, у тепловоза, горел одинокий прожектор. Его свет выхватывал из мрака клубы пара, рельсы, заснеженные кусты.
Я огляделся. Минаев уже бежал к переходу, Беляков семенил за ним, спотыкаясь о шпалы. Я последовал за ними, стараясь не отстать. Ступни в валенках с галошами, которые нам выдали перед посадкой, уже начинали деревенеть от холода, приходилось притоптывать, разгоняя кровь.
У товарного вагона толпились люди. Спецохрана, человек пять, все с АК-74. Малышев уже стоял там же, и ещё несколько человек в шинелях. Один из них, офицер с тяжёлым взглядом, отдавал команды. На его погонах поблескивали четыре капитанские звёздочки.
— Доложите обстановку, — приказал он.
— Товарищ капитан, — ответил Ермаков, — остановка по графику. Пропускаем встречный состав.
— Сколько стоять будем?
— Минут пятнадцать, не больше.
— Периметр усилить. Никого близко не подпускать.
— Есть.
Громов, как я узнал позже фамилию, обернулся, и я увидел его лицо полностью. Жёсткое, изрубленное морщинами, с тяжёлым взглядом. Рядом стоял ещё один офицер, которого я раньше не видел. Молодой, лет тридцати, в очках, с интеллигентным лицом. Лейтенант. На груди у него болтался планшет.
— Срочники, на посты, — приказал Громов. — Два человека с северной стороны, два с южной. Остальные у вагона.
Мы разбежались. Я с Беляковым оказался с южной стороны, метрах в пяти от состава. Вокруг была тайга. Ели, кедры, сугробы по колено. Темнота такая, что ни зги не видно. Только снег блестел тускло, отражая слабый свет прожектора.
— Игорь, — прошептал Беляков, — ты слышишь?
— Что?
— Тихо как. Слишком тихо.
Я прислушался. Действительно, тишина стояла абсолютная. Ни ветра, ни скрипа деревьев, ни птиц. Только наше дыхание и далёкий стук колёс встречного поезда, который ещё не подошёл.
— Это нормально, — пожал я плечами, больше чтобы успокоить себя. — Зима же. Всё спит.
— Мне не нравится.
— Мало чего тебе не нравится. Мне, к примеру, без баб здесь не нравится.
Минуты тянулись. Встречный состав приближался, стук колёс становился громче. Потом впереди замигали огни, и огромная чёрная масса выплыла из темноты. Тепловоз, вагоны. Товарняк, длинный, грузовой. Он прошёл мимо, гремя и чадя, окутывая нас теплом. Я инстинктивно отвернулся, зажмурившись. Когда открыл глаза, поезд уже уходил вдаль.
Тишина вернулась. Но теперь она была другой. Настороженной. Я поёжился, поправил автомат на ремне. Беляков стоял рядом, дрожа, но не от холода.
— Игорь, а в вагоне…
— Что в вагоне?
— Ты не слышал? Там стучало.
— Где стучало?
— В товарном. Когда поезд проходил, я слышал. Изнутри.
— Тебе показалось.
— Нет, точно стучало. Как будто кто-то… кто-то бьётся.
Я хотел ответить, но тут из темноты вынырнул Малышев.
Малышев был из тех сержантов, которых не любят, но уважают. Не потому, что он был добрым или справедливым. А потому, что он знал своё дело. Он не орал без причины, не издевался ради забавы. Но если отдавал приказ, его выполняли. Сразу и без вопросов. Лицо у него было изрытое оспинами, глаза серые, холодные. Говорил он мало.
— Лузгин, Беляков, возвращайтесь к вагону. Трогаемся.
Мы побежали обратно. Спецохрана уже занимала позиции, капитан Громов стоял у двери товарного вагона, разговаривая с лейтенантом. Я краем уха услышал:
— Кривцов, проверь температуру.
— Уже проверял, товарищ капитан. Минус двадцать два на внешнем датчике. Норма.
— Контейнер цел?
— Так точно.
— Хорошо. Следующая остановка только на Кедровом Логу. Там снова проверим.
Поезд дёрнулся и поплыл вперёд. Я залез обратно в четвёртый вагон, скинул ушанку и сел на нары. Руки дрожали. Я сжал их в кулаки, пытаясь согреться. Беляков рухнул рядом, ткнулся лицом в рукав.
— Ты правда слышал стук? — спросил я тихо.
— Да, — ответил он, не поднимая головы. — Точно слышал.
— Может, механизм какой. Оборудование же.
— Оборудование не стучит так. Это… не знаю даже.
Минаев, который возился у печки, обернулся.
— О чём вы шепчетесь?
— Да так, ни о чём.
— Тогда спать давайте. Через полтора часа смена.
Я лёг, но сон опять не шёл. Перед глазами стоял товарный вагон. Его заваренные двери, решётки под крышей, темнота внутри. Что там везут? Оборудование? Но какое? И почему такая охрана? Почему нас, срочников, взяли в сопровождение? Вопросы роились в голове, но ответов не существовало.
***
Кедровый Лог встретил нас среди ночи. Маленькая станция, затерянная в тайге. Один перрон, покосившееся здание вокзала, единственный прожектор, который освещал пути. Вокруг ни души. Только снег, деревья и тьма.
Поезд встал. Я проснулся от того, что Минаев толкнул меня в бок.
— Вставай. Пост.
Я поднялся, натянул ушанку и вышел наружу. Холод стал ещё крепче, чем раньше. Градусов сорок, не меньше. Дыхание обжигало горло, ресницы слипались от инея. Пальцы уже онемели. Я тёр их рукавицей, пытаясь разогнать кровь.