— Слышите? — спросил он тихо.

Я прислушался. Ветер, волны, стук дизеля. Больше ничего.

— Что слышите? — спросил настороженно Лапшин, делая шаг к Фёдорову.

— Поют. Там, внизу. Хор поёт. Ангельский такой…

Архипов побледнел. Кулешов замер с кабелем в руках. Васильев медленно попятился к рубке.

— Никому не двигаться, — приказал Лапшин.

Голос его стал жёстким, командирским.

— Фёдоров, стоять на месте. Смотреть на меня.

Но капитан-лейтенант уже отвернулся. Он снова шагнул к борту, и теперь его движения были быстрее, увереннее. Он не бежал. Он шёл целеустремлённо, как человек, который точно знает, куда ему нужно.

Я бросился к нему, схватил за плечо. Фёдоров рванулся с неожиданной силой. Он был жилистым, тренированным морским офицером, и я едва удержал его. Мы покачнулись у самого борта. Вода была внизу, чёрная, маслянистая, с белыми барашками волн.

— Пусти, гад, — прохрипел Фёдоров, не глядя на меня. — Мне надо туда. Они зовут. Слышишь? Зовут.

— Держите его! — крикнул Лапшин.

Кулешов и Архипов подбежали, схватили Фёдорова за руки. Втроём мы оттащили его от борта, повалили на палубу. Он сопротивлялся яростно, как животное. Фёдоров сумел лягнуть Архипова в бедро. Тот болезненно вскрикнул, но хватку не ослабил. Офицер под нами извивался, пытаясь высвободиться, и всё время смотрел на воду. Не на нас. На воду.

— Там, — повторял он. — Там. Поют. Вы что, не слышите? Как вы можете не слышать?

— Васильев! — рявкнул Лапшин. — Аптечку! Седативное, быстро!

Матрос метнулся в рубку, вернулся с пластиковым кейсом. Лапшин рывком открыл его, достал ампулу, шприц. Набрал. Воткнул Фёдорову в бедро через ткань брюк.

Капитан-лейтенант дёрнулся, замер. Его глаза на мгновение сфокусировались на Лапшине, и в них мелькнуло осознание. Страх. Понимание того, что с ним происходит.

— Я слышу, — прошептал он. — Я слышу их. Боже, как красиво.

Потом веки его отяжелели, и он обмяк. Мы отпустили его. Фёдоров лежал на палубе, дыша ровно, глубоко, глаза закрыты. Усыплён.

— В рубку его, — приказал Лапшин. — На койку. И пристегните. Ремнями.

Кулешов и Васильев подняли обмякшее тело, понесли. Архипов стоял, привалившись к переборке, и тёр ушибленное бедро. Лицо его было серым.

— Какого чёрта? — выдохнул он. — Откуда?

Лапшин не ответил. Он подошёл к борту, встал на то место, где только что стоял Фёдоров. Посмотрел вниз, в воду. Потом повернулся к нам.

— Включите гидрофон, — попросил он.

— Зачем? — не понял я.

— Включите. Опустите за борт. Хочу услышать.

Васильев, вернувшийся из рубки, кивнул и через минуту притащил гидрофон, тяжёлый цилиндр на длинном кабеле. Опустил за борт. Кабель ушёл в воду. Подключил к динамику, закреплённому на рубке.

Сначала доносился только треск. Шипение. Гул воды, далёкий, монотонный. Мы стояли, слушали. Ветер свистел в снастях, волны били о борт. И сквозь этот привычный морской шум проступило нечто.

Тихий звук. Низкий, вибрирующий. Не музыка. Не голос. Что-то на грани слышимости, от чего вибрировало в груди и зубы начинали ныть. Я почувствовал, как по спине побежали мурашки, холодные, быстрые. Архипов зажал уши руками.

— Выключи, — приказал Лапшин.

Васильев выдернул штекер. Тишина. Только ветер и волны.

— Это оно? — спросил я. — То самое.

— Да, — кивнул Лапшин. — Инфразвук. Частота около семнадцати герц, плюс гармоники. То, что мы слышали через динамик, это только часть спектра, преобразованная аппаратурой. Основная энергия идёт ниже порога слышимости. Прямо в тело.

— Почему Фёдоров, а не мы? — спросил Архипов.

— Индивидуальная чувствительность. Резонанс внутренних органов. У каждого своя частота. Кого-то не берёт вообще, кого-то сводит с ума. Фёдорову не повезло.

Из рубки вышел Кулешов. Лицо мрачное.

— Капитан-лейтенант спит. Пристегнули. Но я ещё двоих проверил. Рулевой Синицын жалуется на головную боль и тревогу. Говорит, хочется выйти на палубу, подышать. Я его запер в каюте. И кок, Петрович, сидит в камбузе, смотрит в одну точку. На вопросы не отвечает.

Лапшин выругался сквозь зубы.

— Сколько человек на борту?

— Десять вместе с нами.

— Значит, трое уже затронуты. Фёдоров, Синицын, Петрович. Могут быть ещё.

— Что делать? — спросил я. — Уходить?

— Уходить, — кивнул Лапшин. — Немедленно. Поднимайте якорь, полный ход на юг.

Кулешов побежал выполнять. Через минуту дизель взревел громче, катер задрожал, разворачиваясь. Нос резал волну, брызги летели на палубу. Я стоял у борта, вцепившись в поручень, и смотрел на воду. Она была чёрной, непрозрачной. Что там, внизу? Сколько их? И почему они поют именно сейчас? Может, на наше вторжение? Или случайность?

Архипов подошёл, встал рядом. Его трясло.

— Андрей Степанович, а если это пойдёт за нами?

— Не пойдёт, — ответил я, сам не веря в свои слова. — Им нужна глубина. Мы уходим на мелководье.

Но я ошибался.

Прошло минут двадцать. Берега не видно, вокруг серое море, низкие облака. Катер шёл полным ходом, ревя дизелем. Фёдоров спал в рубке. Синицын и Петрович заперты. Остальные держались, хотя я замечал, что матросы стали молчаливее, чаще оглядываются на воду.

Какой-то матрос, чьей фамилии я не знал, стоял у штурвала, вёл катер. Кулешов следил за приборами. Я и Архипов сидели в рубке, курили.

И тут Васильев, находившийся на палубе с биноклем, закричал.

— Справа по борту! В воде! Что-то есть!

Мы сразу выскочили на палубу. Васильев показывал рукой. Метрах в тридцати от катера, на серой воде, виднелось тёмное пятно. Оно двигалось. Параллельным курсом.

— Рыба? — спросил Архипов.

Пятно исчезло под водой, потом появилось снова, ближе. Метров двадцать. Я вгляделся. Это была не рыба. Длинное, вытянутое тело, бледное, почти белое. Оно двигалось плавно, извиваясь, как змея. Хвост с широкой лопастью взбивал воду.

— Господи, — прошептал Васильев.

Существо поднялось к поверхности. На мгновение показалась голова. Удлинённый череп, тёмные провалы глаз, бледная кожа. А потом это нырнуло и исчезло.

— Что это?

— Не знаю!

— Полный ход! — заорал Лапшин из рубки. — Все в помещение! Закрыть двери!

Но никто не двинулся. Мы стояли, парализованные, глядя на воду. Существо появилось снова, но теперь с левого борта. Ближе. Метров десять. Оно вынырнуло, но разглядеть мы не успели, так как волна сразу же спрятала это.

И оно пело. Я не слышал звука, но чувствовал его всем телом. Грудь сдавило, в висках застучало, перед глазами поплыли тёмные круги. Рядом Васильев вдруг всхлипнул и шагнул к борту.

— Куда! — рявкнул Кулешов, хватая его за ворот.

— Пусти, — прошептал Васильев. — Пусти. Я только посмотрю.

Он рванулся. Кулешов повис на нём. Оба упали на палубу, покатились к борту. Я бросился помогать, хватая Васильева за ноги. Втроём с Архиповым мы оттащили его от края.

Существо всё ещё было там. Оно не нападало. Просто находилось под водой, будто наблюдая. И пело. Телом, не голосом.

Из рубки выбежал Лапшин. В руках у него был укороченный АК-105, который он взял у кого-то из экипажа. Он вскинул его, прицелился.

— Не надо! — крикнул я.

Лапшин выстрелил. Пуля ударила в воду в метре от существа. Оно дёрнулось, ушло на глубину. И звук пропал. Сразу, резко, как обрезало. Тишина. Только дизель гудит и волны бьют о борт.

— Ушло, — выдохнул Кулешов.

Васильев лежал на палубе, закрыв лицо руками, и плакал. Тихо, по-детски, вздрагивая плечами.

— Я слышал, — бормотал он. — Я слышал. Оно звало меня. По имени. Откуда оно знает моё имя?

Лапшин опустил оружие, подошёл к борту, всмотрелся в воду. Долго стоял, молча.

— Продолжаем движение, — командовал он. — Кулешов, Васильева в каюту, запереть. Архипов, проверь остальных. Всех, кто хоть немного не в себе, изолировать. Применять силу, если нужно. Андрей Степанович, вы со мной.

Я зашёл в рубку. Матрос по-прежнему стоял у штурвала, глядя вперёд, на серый горизонт. Лицо каменное.

— Почему вы не дали мне стрелять в него? — спросил Лапшин, не оборачиваясь.

— Потому что мы не знаем, сколько их. И как они отреагируют на агрессию.

— Оно едва не утащило матроса.

— Оно не нападало. Оно просто было рядом. Пело. Я даже не уверен, что это делалось специально.

Лапшин помолчал.

— Вы думаете, они разумны?

— Не знаю. Но стрелять в неизвестное, не понимая последствий, плохая идея.

Он кивнул, принимая.

— Нужно заглушить их звук, — задумчиво проговорил он. — Если они охотятся, используя акустический канал, то нужно создать помехи. Шум, который перекроет их частоты.

— Какой шум?

Лапшин подумал, потом рванул ручку машинного телеграфа на полный вперёд. Дизель взвыл, катер задрожал сильнее, нос задрался, разрезая волну. Матрос за штурвалом хотел что-то сказать, но промолчал.

— Этого мало! — воскликнул он. — Нужно что-то ещё.

Он обернулся, крикнул в открытую дверь.

— Кулешов! Есть на борту что-то, что может издавать громкий широкополосный шум? Сирена, ревун, что угодно?

Техник, возившийся с Васильевым, поднял голову.

— Есть туманный горн. Пневматический. Очень громкий. И пожарная сирена.

— Включай оба. Непрерывно.

Через минуту катер наполнился воем. Туманный горн ревел басом, низким, вибрирующим, от которого дрожали стёкла в рубке. Пожарная сирена завывала на высокой ноте, пронзительно, режуще. Вместе они создавали какофонию, в которой невозможно было думать. Я зажал уши, но звук проникал сквозь ладони, сквозь кости черепа, заполняя всё на свете.

— Долго мы так не протянем, — прокричал я Лапшину.

— Не надо долго. Час. Отойдём на мелководье, там они не смогут нас достать.

Я посмотрел в кормовое окно. За кормой пенился след, серое небо, серое море. Никаких тёмных пятен, никаких бледных тел под водой. Только волны и пена.

Катер шёл на юг, воя на два голоса, распугивая рыбу и, надеюсь, тех, кто охотился в глубине. Мы стояли в рубке, оглушённые, и ждали. Час. Два. Постепенно глубина под килем уменьшалась. Сто пятьдесят метров. Сто. Восемьдесят.

На семидесяти метрах Лапшин выключил сирену и горн. Тишина ударила по ушам, почти болезненная. Мы стояли, прислушивались. Только дизель, только волны. Больше ничего.

— Кажется, ушли, — проговорил я.

Лапшин кивнул, не оборачиваясь.

— В этот раз ушли.

***

Мы вернулись в Мурманск к вечеру. Лапшин сразу уехал в лабораторию при военном госпитале. Я и Архипов остались в гостинице.

— Андрей Степанович, — тихо спросил Кирилл, — а если это жертвы? Люди, которые слышали голос и прыгали в воду? Такие же, как на катере?

Я посмотрел на него.

— Возможно.

Он побледнел.

Утром Лапшин вернулся. Лицо его осунулось, под глазами тёмные круги.

— Результат готов. Кость человеческая. Возраст, по предварительной оценке, от пятидесяти до семидесяти лет. Радиоуглеродный анализ точнее покажет, но это явно не древние останки. Середина двадцатого века, плюс-минус.

— Что это значит?

— Это значит, что там, в расщелине, лежат тела людей, погибших в последние семьдесят лет. И судя по количеству, их немало.

— Что могло их туда привести?

Лапшин снял очки, протёр глаза.

— То же, что привело Колесникова. Голос. Зов. Они слышали, шли, прыгали в воду, тонули, течение относило тела в расщелину. Годами. Десятилетиями.

Я сел на кровать, потому что ноги подкашивались.

— Значит, это происходит давно.

— Да. И мы только сейчас обратили внимание, потому что жертв стало больше. Или потому что источник стал активнее.

***

Второго ноября Громов снова позвонил. Голос дрожал от плохо скрываемого возбуждения.

— Аркадий Иванович, на берег выбросило… что-то. Солдаты нашли. Не знаю, как описать. Приезжайте. Срочно.

Мы вылетели самолётом в тот же день. Прибыли на станцию к вечеру. Подполковник встретил нас у самолёта, лицо серое.

— Оно на южном берегу. Шторм выбросил. Пойдёмте.

Мы шли по снегу. Ледяной ветер бил в лицо. Берег, чёрные камни, лёд. И на камнях, между льдинами, лежало существо. Мы с Лапшином многозначительно переглянулись.

«Не может быть!» — пронеслось в голове.

Я остановился в нескольких метрах, не в силах идти дальше, шокированный видом.

— Это же оно! — воскликнул Архипов. — То самое, которое мы видели с катера!

— Или похожее.

Существо, длиной метра два с половиной, бледное, почти белое. Торс отдалённо напоминал человеческий, если не считать того, что рёбра выступали под кожей резкими дугами, а грудная клетка казалась сжатой с боков. Там, где у человека должны быть ноги, начинался длинный, мускулистый хвост, покрытый мелкой чешуёй, переливающейся в сумеречном свете тускло-серебристым. Хвост заканчивался не плавником, а чем-то вроде широкой лопасти, рассечённой на несколько гибких отростков.

Руки, если их можно так назвать, длинные, тонкие, жилистые, оканчивались кистями с четырьмя пальцами. Пальцы длинные, с перепонками между ними, на концах загнутые когти, чёрные, острые. Кожа на руках местами переходила в чешую, образуя неровные пятна.

Но лицо. Это лицо оказалось жутким и отталкивающим.

Череп вытянутый, с костяными наростами над глазницами, которые выступали, как козырьки. Глаза большие, без век, затянутые мутной плёнкой. Нос отсутствовал, а вместо него две узкие щели. Рот широкий, без губ, обнажающий ряды мелких, острых зубов, похожих на зубы хищной рыбы. С боков головы, чуть ниже того места, где должны быть уши, виднелись жаберные щели, три с каждой стороны, неподвижные, запёкшиеся.

На голове росли волосы, если это можно назвать волосами. Длинные, тонкие, белёсые, похожие на водоросли, спутанные, облепленные илом.

Грудь существа, в верхней части торса, имела два небольших выступа, похожих на рудиментарные молочные железы. Признак, указывающий на самку, если применять человеческие категории к тому, что лежало перед нами.