Нет. Это бред. Я устал. Мне нужно поспать.

Я встал, вернулся в комнату, лёг на кровать. Закрыл глаза. Попытался выбросить из головы мысли. Не получалось. Звук стоял в ушах призраком, едва уловимым эхом. Я не был уверен, слышу ли его сейчас, или просто помню.

«Господи, что со мной?»

Я лежал, смотрел в потолок. Архипов во сне что-то пробормотал, повернулся на другой бок. Лапшин дышал ровно. Спали. А я не мог.

Минуты тянулись. Я считал вдохи, выдохи. Пытался думать о доме, о Лене, о тёплой кухне и запахе кофе по утрам. Не помогало. Мысли возвращались к холодной воде, к теням подо льдом, к голосу, который зовёт.

Наконец, когда за окном начало светать, я провалился в тяжёлый, беспокойный сон.

Утром мы вернулись в Мурманск. Самолёт приземлился в одиннадцать ноль пять. Нас встретил тот же УАЗ, доставил в гостиницу. Лапшин сказал, что днём договорится о встрече с капитаном Коротковым, капитаном траулера «Мурман».

К трём часам дня мы стояли в порту, на причале, где швартовался этот самый «Мурман». Траулер средних размеров, ржавые борта, облупившаяся краска, сильный запах рыбы. Капитан Коротков, мужчина лет пятидесяти восьми, с седой бородой, встретил нас на палубе.

— Аркадий Иванович? — уточнил он, пожимая руку Лапшину. — Вы звонили насчёт моих ребят.

— Да. Спасибо, что согласились поговорить.

— Да не вопрос. Идёмте в рубку, там теплее.

Мы прошли в рубку, тесное помещение с штурвалом, приборами, столом, заваленным картами. Коротков налил чай, придвинул кружки.

— Спрашивайте, что хотите знать.

— Ваши люди слышали голоса. Когда это было?

Коротков почесал бороду.

— Двадцать седьмого октября. Мы работали в районе Гусиной банки, глубина метров двести, ловили треску. Ночь. Туман. Видимость метров пятьдесят. И вдруг Серёга, мой помощник, выходит на бак и стоит. Стоит и смотрит в воду. Я кричу ему, он не отзывается. Подхожу, трясу за плечо. Он вздрагивает, смотрит на меня, как будто не понимает, где он. Говорю: «Серёга, ты чего?» А он мне: «Слышишь? Поют». Я говорю: «Кто поёт?» Он: «Оттуда. Из воды. Женщины поют». Я ничего не слышу. Только волны, двигатель. Но Серёга клянётся, что слышит.

— И второй?

— Второй, Витёк, матрос. Он полез к шлюпке, начал развязывать крепления. Я спрашиваю: «Витёк, ты куда?» А он: «Туда. Надо плыть туда». Глаза такие… отсутствующие. Я его оттащил, запер в каюте. Он орал, колотил в дверь. Потом затих. Утром вроде нормальный, но говорит, что слышал голоса. И до сих пор слышит, только тише.

— Где они сейчас?

— Серёга дома, на больничном. Витёк тоже. Я им сказал, отдыхайте, пока не придёте в себя. Но они не приходят. Серёга звонил позавчера, говорит, не может спать, снятся кошмары. Витёк вообще молчит.

— Геннадий Фомич, — наклонился вперёд Лапшин, — вы сами что-нибудь слышали?

Коротков помолчал, глядя в кружку с чаем.

— Нет. Я ничего не слышал. Но… дед мой рассказывал. Он рыбачил в этих водах в шестидесятые. Как-то раз, поздней осенью, когда лёд вставал, они слышали пение. Из-под воды. Дед говорил, что это похоже на женские голоса, только не совсем. Некоторые из команды после того рейса больше в море не вышли. А один вообще пропал. Ушёл из дома зимой и не вернулся. Нашли его весной, утонувшим. Как он в воду попал среди зимы, никто не понял.

— Ваш дед говорил, где именно это было?

— Говорил. Примерно там же, где и мы работали. Семьдесят восемь градусов северной широты, пятьдесят восточной. Может, чуть восточнее. Дед называл то место «поющие воды». Говорил, что местные рыбаки его избегают.

— Местные рыбаки до сих пор избегают?

Коротков пожал плечами.

— Вряд ли. А вообще я не местный, я вырос в Архангельске. Но слышал, что некоторые не любят тот район. Говорят, там рыба плохо ловится. Но это скорее суеверие.

Мы поблагодарили Короткова и вернулись в гостиницу. Лапшин сразу ушёл к себе, сказал, что будет звонить в Москву, договариваться об оборудовании. Я остался в номере, лёг на кровать, смотрел в потолок.

Поющие воды. Легенды рыбаков. Пропавшие люди. Всё это складывалось в картину, которую я не хотел видеть.

Вечером позвонила Лена.

— Как дела? — спросила она.

— Нормально. Работаю.

— Холодно там?

— Холодно. Было минус восемнадцать на станции.

— Ого! Ну ты береги себя там, Сомов. И возвращайся скорее.

— Вернусь. Обещаю.

Мы поговорили ещё немного. Она рассказала о своих делах, о подруге, с которой ходила в театр. Я слушал её голос, тёплый, родной, и мне стало как-то даже легче.

Утром нам позвонил Громов. Голос его звучал напряжённо.

— Аркадий Иванович, у нас ЧП. Один из солдат прыгнул в воду. Колесников. Ночью. Вышел из лазарета и выбежал на лёд. Пробил лёд ломом и прыгнул. Мы нашли пролом, но само тело не нашли. Течение унесло под лёд.

Лапшин побледнел.

— Он мёртв?

— Скорее всего, да. В такой воде человек не проживёт и минуты.

Мы сидели в номере, молча. Архипов смотрел в окно. Лапшин сжимал кружку с кофе.

— Нужно ехать туда, — наконец сказал я. — На место. Нужно понять, что там.

— Я договорился, — кивнул Лапшин. — Послезавтра выходим на катере. Военные предоставят оборудование, подводный дрон с камерами. Возьмём пробы воды, сделаем съёмку дна.

— А если ничего не найдём?

— Тогда будем искать дальше. Но я не верю, что там ничего нет. Слишком много совпадений.

***

Ранним утром мы вышли в море на сторожевом катере Северного флота. Экипаж десять человек, командир катера капитан-лейтенант Фёдоров, мужчина лет тридцати пяти, с резкими чертами лица. Лапшин, Архипов, я, двое техников с оборудованием.

Шли четыре часа. Море неспокойное, волна метра три, катер качало. Архипова вырвало за борт, и он сидел бледный, держась за поручень. Лапшин стоял на палубе, вглядываясь в горизонт. Я пытался не думать о том, что под нами глубина двести восемьдесят метров и где-то там, на дне или в толще воды, что-то есть.

К полудню пришли в точку. Координаты: семьдесят восемь градусов ноль две минуты северной широты, пятьдесят градусов тринадцать минут восточной долготы. Глубина двести семьдесят три метра. Фёдоров скомандовал остановить двигатели.

Лапшин и техники начали готовить подводный дрон, небольшой аппарат с камерами и манипуляторами. Архипов, оправившись от качки, разворачивал монитор, на который транслировалось изображение с камер.

Дрон представлял собой цилиндрический аппарат длиной около метра, выкрашенный в ядовито-жёлтый цвет. На носу располагались две камеры в защитных колпаках, а между ними мощный прожектор. Сбоку четыре винта в обтекателях, позволяющие маневрировать в трёх плоскостях. Снизу манипулятор, небольшой, трёхпалый захват, управляемый гидравликой. Сверху антенна, связывающая аппарат с пультом управления на борту.

Техник, старшина Кулешов, невысокий мужчина с хмурым лицом, проверил соединения, подключил кабель питания к аккумуляторам.

— Заряд полный, — доложил он Лапшину. — Автономность четыре часа. Глубина максимальная триста метров, нам хватит. Камеры пишут в высоком разрешении, трансляция на монитор в реальном времени. Манипулятор поднимает до пяти килограмм.

Лапшин кивнул.

— Опускайте.

Кулешов и его помощник, молодой матрос Васильев, подняли дрон, используя лебёдку, перенесли к борту. Опустили за край. Аппарат качнулся на волне, потом начал погружение. Кабель разматывался с катушки, шипя.

На мониторе, установленном на складном столе у рубки, вспыхнул экран. Сначала серая рябь, потом картинка стабилизировалась. Зелёная вода, пронизанная лучами света сверху. Пузыри воздуха поднимались мимо камер.

— Глубина пять метров, — объявил Васильев, следя за показаниями на пульте. — Погружение стабильное. Температура воды плюс четыре, видимость шесть метров.

Дрон уходил вниз. Вода темнела, зелёный оттенок сменялся серым, потом почти чёрным. Лучи прожектора резали мутную толщу. Проплыла медуза, прозрачная, с длинными щупальцами. Потом стайка мелкой рыбы, серебристой, метнувшись прочь, напуганная светом.

— Двадцать метров, — объявил Васильев. — Давление два бара. Всё в норме.

Я стоял рядом с монитором, не отрывая глаз от экрана. Лапшин рядом, Архипов с другой стороны. Фёдоров курил, прислонившись к рубке, но взгляд его тоже был прикован к изображению.

Пятьдесят метров. Вода совсем тёмная, только в конусе света прожектора видны взвешенные частицы, органика, планктон.

Сто метров. Температура воды три градуса. Давление одиннадцать бар.

— Начинаем видеть дно на сонаре, — объявил Кулешов, постукивая пальцем по второму экрану, где отображались данные гидролокатора. — Глубина до грунта сто семьдесят метров. Рельеф ровный, небольшие возвышения.

Сто пятьдесят метров. На экране появилась рыба, крупная, похожая на треску. Она медленно проплыла мимо камеры, равнодушно глянув мутным глазом.

Двести метров. Дно стало проявляться. Сначала смутные очертания, потом яснее. Ил, тёмный, почти чёрный. Камни, покрытые налётом. Водоросли, редкие, колышущиеся в медленном течении.

— Стоп, — скомандовал Лапшин. — Держите на этой глубине. Включайте боковое сканирование.

Кулешов повернул тумблер на пульте. Дрон завис, винты перешли в режим стабилизации. Сонар начал работать, посылая импульсы в стороны. На втором экране линии складывались в карту.

— Дно ровное, — комментировал Кулешов, водя пальцем по экрану. — Угол наклона два градуса на восток. Грунт илистый, толщина ила примерно метр. Под ним скальное основание. Камни, обломки породы… Стоп. Вот здесь аномалия.

Лапшин наклонился ближе.

— Что за аномалия?

— Провал. Резкий. Глубиной метров тридцать пять. Как трещина в грунте. Начинается в пятидесяти метрах от текущей позиции, идёт на юго-восток. Длина… сложно сказать, уходит за пределы сканирования. Ширина метра три.

— Идите туда. Осторожно.

Дрон двинулся горизонтально, винты загудели тише. На экране дно проплывало под аппаратом. Ил, камни, изредка рачки, копошащиеся в грунте. Прошло метров сорок. И вот край. Резкий, словно обрубленный. Дрон завис над провалом.

— Господи, — выдохнул Васильев.

Прожектор осветил расщелину. Чёрная, уходящая вниз. Стены неровные, местами осыпавшиеся. Ил сползал с краёв, медленно оседая в глубине.

— Спускайтесь, — приказал Лапшин. — Вы сможете ведь это сделать?

— Конечно.

Дрон начал погружение в расщелину. Стены сблизились, давя со всех сторон. На камнях налёт, зелёный, склизкий. Мелкие крабы, бледные, почти прозрачные, прятались в щели.

Двести десять метров. Двести двадцать.

— Здесь что-то есть, — сощурился Кулешов. — Слева, на выступе.

Дрон повернул. Прожектор выхватил из тьмы белое пятно. Кость. Череп. Человеческий череп, лежащий на узкой полке, наполовину занесённый илом. Глазницы пустые, чёрные. Челюсть приоткрыта, будто в застывшем крике.

— Стоп, — тихо произнёс Лапшин. — Снимайте крупным планом.

Камера приблизилась. Череп старый, обглоданный временем и водой. Кости пористые, покрытые налётом водорослей. Рядом другие кости. Рёбра, позвонки, длинные кости конечностей. Россыпь. Не одно тело, а несколько.

— Сколько? — спросил я, чувствуя, как холод поднимается по спине.

— Не меньше четырёх, — ответил Кулешов, разглядывая экран. — Может, больше. Они перемешаны и наполовину ушли в осадочные породы. Так сходу довольно сложно разобрать.

Дрон медленно двигался вдоль выступа. Кости. Много. Черепа. Их серые своды едва проступали сквозь слой донного ила. Тазовые кости, лопатки, покрытые темным налетом окислов. Фаланги пальцев, рассыпанные по дну, походили на обточенные водой камни, если бы не их правильная анатомическая форма.

— Берите образец, — скомандовал Лапшин. — Небольшую кость, которую легко захватить.

Кулешов управлял манипулятором. Трёхпалый захват раскрылся, медленно опустился. Подцепил маленькую кость, похожую на фалангу. Сжал. Поднял. Уложил в контейнер, встроенный в нижнюю часть дрона.

— Образец взят, — объявил он. — Продолжать сканирование?

Лапшин помедлил, глядя на экран. Потом кивнул.

— Пройдите ещё метров двадцать. Посмотрим, что дальше.

Дрон двинулся глубже по расщелине. Двести тридцать метров. Двести сорок. Кости снова. Много. Целая россыпь. Черепа, рёбра, кости рук и ног. Одежды нет, так как ткань давно сгнила.

— Сколько здесь тел? — спросил Архипов, побледнев.

Кулешов молчал, считая про себя.

— Восемь, — наконец сказал он. — Может, десять. Сложно точно сказать. Они перемешаны. Ил покрывает. Но много. Слишком много.

Мы молчали. На экране кости, белые среди чёрного ила. Молчаливые свидетели трагедии. Что случилось, никто из нас не знал. Крушение, или что-то другое?

— Поднимайте его, — приказал Лапшин. — Достаточно.

Кулешов кивнул, начал подъём. Дрон медленно всплывал. Кости исчезли из поля зрения, поглощённые тьмой. Стены расщелины разошлись. Открытое дно. Ил. Камни.

Сто метров. Пятьдесят. Свет сверху становился ярче, вода светлела. Десять метров. Поверхность рядом. Дрон вынырнул, качнулся на волне. Кулешов и Васильев подтянули его лебёдкой, подняли на борт.

Кулешов открыл контейнер, достал кость. Маленькая, длиной сантиметров пять, фаланга пальца. Тёмная от времени, лёгкая. Он протянул её Лапшину.

Лапшин взял, рассмотрел. Упаковал в герметичный пакет, запечатал.

— Отвезём в лабораторию, — кивнул он самому себе. — Узнаем, кто это был и когда умер.

И в этот момент Фёдоров, до того молча куривший у рубки, вдруг выпрямился и уставился на воду за бортом.

— Товарищ капитан-лейтенант? — окликнул его Кулешов.

Тот не ответил. Он сделал шаг к борту. Медленный, плавный, как будто во сне. Потом ещё один.

— Фёдоров! — рявкнул Лапшин, также обратив на него своё внимание.

Капитан-лейтенант вздрогнул, обернулся. Лицо его было растерянным, глаза расфокусированы. Он смотрел сквозь нас, не узнавая.