Я проснулся в холодном поту, сел на кровати, хватая ртом воздух. За окном темнота, часы показывали четыре утра. Я встал, подошёл к окну. Проспект пуст, фонари горят, дождь барабанит по стеклу. Никаких голосов. Только стук собственного сердца.

Вновь вернулся в постель, но заснуть больше не смог.

***

Ан-26, военный спецборт, вылетел в десять утра с аэродрома Мурманск-Север, который находился на территории военной части, окружённой бетонным забором. Пилот, подполковник, поздоровался коротким кивком, проверил документы и махнул рукой на борт. Кроме нас троих, летели двое военных, офицер погранслужбы майор Елисеев и прапорщик, чьё имя я не расслышал. Елисеев, мужчина лет сорока пяти, жилистый, молчаливый, объяснил, что встретит нас на станции и обеспечит транспорт.

Мы поднялись в воздух, и внизу остался Мурманск, серый город, растянувшийся вдоль сопок. Самолёт взял курс на север. Под нами тундра, бурая, с проплешинами снега, озёра, скованные тонким льдом, редкие дороги, ведущие в никуда. Потом тундра кончилась, началось море. Баренцево, тёмное, взбаламученное ветром, с белыми гребнями волн.

Лапшин сидел напротив, уткнувшись в планшет. Архипов смотрел в иллюминатор, и губы его шевелились. Он что-то считал про себя. Я закрыл глаза, пытаясь отдохнуть, но сон не шёл. В ушах стоял гул винтов, и в этом гуле мне снова чудилось что-то мелодичное, протяжное. Я открыл глаза. Архипов повернулся ко мне.

— Андрей Степанович, вы нормально себя чувствуете?

— Нормально. А почему ты спрашиваешь?

— Вы бледные.

Я провёл рукой по лицу. Пальцы влажные от пота.

— Не выспался. Всё в порядке.

Он кивнул, вернулся к иллюминатору. Лапшин поднял взгляд от планшета, посмотрел на меня долгим оценивающим взглядом, но ничего не сказал.

Землю Александры мы увидели через два с половиной часа. Остров, покрытый льдом и снегом, с чёрными скалами, торчащими из белизны, как зубы. Станция «Нагурская» располагалась на южном берегу, несколько зданий, выкрашенных в оранжевый цвет, чтобы было видно издалека. Самолёт сел на бетонную площадку, подняв тучу снежной пыли.

Нас встретил начальник станции, подполковник Громов, мужчина лет пятидесяти, в утеплённой куртке, шапке-ушанке. Пожал руки, проводил в здание.

Внутри тепло, пахнет соляркой и варёной картошкой. Коридор, двери в комнаты, на стенах расписание дежурств, карты, фотографии. Мы прошли в кабинет Громова, небольшую комнату с письменным столом, картой на стене, шкафом с документами.

— Аркадий Иванович, рад вас видеть, хоть и обстоятельства неприятные, — проговорил Громов, снимая шапку. — Садитесь. Чай? Кофе?

— Кофе, — кивнул Лапшин.

Подполковник крикнул в коридор, кто-то откликнулся. Через минуту принесли кипяток, кружки, сахар.

— Что с вашими людьми? — спросил Лапшин, помешивая кофе.

— Колесников в лазарете, под наблюдением медика. Рогов тоже. Оба в стабильном состоянии, но контакт затруднён. Колесников вообще почти не говорит. Сидит, смотрит в окно. Рогов чуть активнее, но тоже погружён в себя. Медик ставит диагноз «реактивное состояние», но я вижу, что это не просто стресс.

— Мы можем поговорить с ними?

— Конечно. Я провожу.

Мы допили кофе, пошли следом за Громовым. Лазарет располагался в отдельном здании, соединённом с основным крытым переходом. Внутри пахло лекарствами. Медик, капитан медицинской службы Соколов, мужчина лет тридцати пяти, с аккуратной бородкой, встретил нас у входа.

— Это товарищи из ФСБ, — пояснил подполковник.

— Колесников в первой палате, а Рогов во второй, — проговорил медик. — Предупреждаю, реакция на внешние стимулы слабая.

Мы зашли к Колесникову. Он сидел на кровати, прислонившись спиной к стене, и смотрел в окно, за которым простиралась белая пустыня льда. Молодой парень, лет двадцати трёх, худой, с впалыми щеками. Услышав, как открылась дверь, он даже не повернул головы.

— Степан, — позвал Громов. — К тебе гости. Ответь на вопросы.

Колесников медленно перевёл взгляд на нас. Глаза пустые, как будто смотрят сквозь.

— Вопросы, — повторил он безжизненно. — Зачем.

Я подошёл, присел на стул у кровати.

— Степан, меня зовут Андрей Степанович. Я хочу понять, что с вами случилось. Вы помните, как вышли на лёд?

Он кивнул, чуть заметно.

— Помню.

— Зачем вы пошли?

— Звали.

— Кто звал?

Он снова посмотрел в окно.

— Не знаю. Голос. Из моря. Из-подо льда. Красивый голос. Я слышал и пошёл.

— Вы слышите его сейчас?

— Да. Тише. Но слышу.

— Что он говорит?

— Не говорит. Зовёт. Иди сюда. Иди к нам.

— Кто они?

Колесников покачал головой.

— Понятия не имею. Просто знаю, что там не один. Там много.

Лапшин наклонился ко мне, прошептал:

— Спросите, видел ли он что-нибудь.

Я кивнул, повернулся к Колесникову.

— Степан, когда вы шли по льду, вы видели что-нибудь? В воде?

Он замер. Пальцы его сжались в кулаки, и я увидел, как дрогнули губы.

— Видел.

— Что?

— Тень. Большая тень. Видимо, двигалась подо льдом. Следовала за мной. Я остановился, она остановилась. Нечто в воде, где отсутствовал лёд. Я пошёл, она пошла. И голос стал громче.

— Какая тень? Рыба? Кит?

Он покачал головой.

— Не рыба. Не кит. Другое. Длинное. С руками.

Я почувствовал, как похолодела спина.

— С руками?

— Да. Я видел. Сквозь лёд. Руки, длинные, тянутся вверх. Ко мне.

Он замолчал, отвернулся к окну. Больше на вопросы не отвечал.

Мы вышли, зашли к Рогову. Тот лежал на кровати, укрытый одеялом, и курил, несмотря на запрет. Соколов хотел сделать замечание, но Громов остановил его жестом.

— Максим, — позвал подполковник. — Поговоришь?

Рогов затушил сигарету о край железной кружки, стоящей на тумбочке, сел. Взглянул на плакат с голой девицей на стене. Вздохнул.

— Поговорю. Всё равно делать нечего.

Я представился, задал те же вопросы. Рогов оказался более разговорчивым.

— Я был в техническом помещении, проверял генератор. Один. И вдруг слышу. Пение. Тихое, но ясное. Как женщины поют, только без слов. Я огляделся, подумал, может, радио включено. Но радио выключено. А пение продолжается. И я понял, что оно не снаружи. Оно внутри. Здесь.

Он приложил ладонь к виску.

— В голове. И чем дольше слушал, тем больше хотелось выйти. Пойти туда, откуда поют. Я дошёл до двери, остановился. Понял, что если выйду, пойду на лёд, а там смерть. Но желание такое сильное… Еле удержался. Вернулся, сел на пол, зажал уши руками. Не помогло. Голос внутри, и руками его не заткнёшь.

— Вы слышите его сейчас?

— Да. Всё время. Но он изменился и больше похож на отголосок. Даже во сне. Снится, что я иду по льду, а подо льдом кто-то плывёт. И зовёт. И я хочу пробить лёд, прыгнуть в воду. Просыпаюсь в холодном поту.

— Максим, вы видели что-нибудь? В воде? Раньше или позже?

Он помолчал, глядя в пол.

— Нет. Не видел. Но чувствовал. Что там кто-то есть. Близко. Совсем близко. Наблюдает. Ждёт.

Мы вышли из лазарета. Громов проводил нас обратно в кабинет, плотно закрыл дверь.

— Что скажете?

Лапшин снял очки, протёр их носовым платком.

— То же, что и на подлодке. Слуховые галлюцинации, но слишком последовательные. Колесников упоминает тень с руками. Это что-то новое.

— Вы верите, что он что-то видел? — спросил Громов с явным скепсисом.

— Я верю, что он уверен, что видел, — осторожно ответил Лапшин. — Вопрос в том, насколько его восприятие соответствовало реальности. Стресс, гипотермия, галлюцинации на фоне психоза, всё это может создавать визуальные образы.

— Хотите осмотреть место?

— Да. Можете организовать?

— Конечно. Сейчас светло ещё часа четыре. Успеем. Снегоход дам, проводника.

Через полчаса мы ехали по льду на снегоходе «Буран», Лапшин, Архипов, я и проводник, сержант Макаров, местный, служащий третий год. Ветер бил в лицо, снег скрипел под гусеницами. Вокруг белая пустыня, и только вдали виднелись чёрные скалы берега.

— Здесь, — крикнул Макаров, останавливая снегоход. — Колесникова тут нашли.

Мы слезли. Лапшин огляделся, достал из рюкзака прибор, похожий на толстый цилиндр с короткой штангой и выносным датчиком-таблеткой на проводе. Портативный магнитометр-градиентометр с акустическим каналом. Включил, начал водить по льду. Архипов достал дозиметр, тоже делая замеры.

Я стоял в стороне, глядя на лёд под ногами. Толщина сантиметров тридцать, местами больше. Под ним вода, чёрная, холодная, глубиной двести восемьдесят метров.

— Андрей Степанович, — окликнул Лапшин. — Идите сюда.

Я подошёл. Он показал на экран прибора.

— Видите? Аномалия. Слабая, но есть.

Я посмотрел на цифры. Они ничего мне не говорили, но Лапшин выглядел заинтересованным.

— Что это значит?

— Магнитная неоднородность и низкочастотный шум. Примерно семнадцать герц. Инфразвук. Человеческое ухо его не слышит, но вот этот датчик фиксирует. В этом районе дно — осадочные породы, никакого железа или руды. Аномалии быть не должно.

— Откуда она?

— Не знаю. Может быть, подводная полость, заполненная водой другой плотности. Может быть, какой-то объект на дне, который мы не зафиксировали. Может быть, естественная аномалия, связанная с течениями или температурой.

Мы стояли на льду, окружённые белой пустыней. Макаров, проводник, смотрел на нас недоумённо.

— Что-то не так?

— Всё так, — ответил Лапшин. — Поехали обратно.

Мы вернулись на станцию к вечеру. Громов предложил ночевать здесь, а утром вылететь обратно. Мы согласились. Нам выделили комнату в жилом корпусе, две двухъярусные кровати, тумбочки, окно, выходящее на ледяное поле.

Ужинали в общей столовой, гречка с тушёнкой, чай. Громов рассказывал о быте станции, о погоде, о белых медведях, которые иногда заходят. Я слушал вполуха, а в голове крутились мысли. Звук подо льдом. Модулированный сигнал. Зов.

После ужина Лапшин пригласил меня и Архипова в выделенную комнату. Закрыл дверь, сел на нижнюю койку.

— Что мы знаем. Шестеро человек в разных точках одного региона слышат голос, зов, который заставляет их идти к источнику. Все описывают схожие ощущения. Голос прекрасный, манящий, невозможный для игнорирования. Один видит тень в воде, другие чувствуют присутствие. Медицинское обследование не выявляет патологий. Гидрологическое обследование района не выявляет аномалий, кроме слабой гравитационной флуктуации. На льду фиксируется низкочастотный модулированный звук.

Он замолчал, глядя в пол.

— Вопрос: что является источником? Варианты. Первое, техногенный объект. Подводная лодка, затонувший корабль с работающим оборудованием. Маловероятно, флот проверил все обломки в радиусе пятисот километров. Второе, природное явление. Сейсмическая активность, выделение газов, резонанс в подводных полостях. Возможно, но не объясняет модуляцию сигнала и избирательность воздействия. Третье, неизвестный нам процесс или объект.

Аркадий Иванович снял очки, проводя пальцами по переносице.

— Завтра вернёмся в Мурманск, — продолжил Лапшин. — Встретимся с рыбаками, поговорим с капитаном. Может быть, узнаем что-то новое. А послезавтра организуем выезд на место. Нужно взять пробы воды, сделать подводную съёмку, если получится.

— В этом холоде? — усомнился Архипов.

— Есть оборудование. Беспилотные аппараты. Договорюсь с флотом.

Мы легли. Архипов на верхней койке, я на нижней. Лапшин на соседней. Свет выключили, в окно светила луна, полная, яркая, отражающаяся от ледяной равнины.

Я лежал, смотрел в потолок, слушал дыхание товарищей. Архипов заснул быстро, дышал ровно. Лапшин ворочался, потом тоже затих. А я не мог. Закрывал глаза и сразу вставал образ. Тень в воде. Длинная, с руками, тянущимися вверх. Колесников видел. Или думал, что видел.

Я встал, накинул куртку, вышел в коридор. Тихо, только гудит вентиляция. Прошёл в общую комнату, где днём собирается личный состав. Пусто. На столе электрический чайник, кружки. Налил себе чаю, сел у окна.

По ту сторону ледяная пустыня, залитая лунным светом. Красиво и мёртво.

Я сидел, пил чай, и вдруг услышал. Звук. Тихий, едва различимый. Протяжный. Мелодичный. Я замер. Прислушался. Звук шёл откуда-то снаружи. Или изнутри. Не мог понять.

Встал, подошёл к окну. Приложил ладонь к стеклу. Холод обжёг кожу. Звук стал чуть громче. Не снаружи. Внутри. В голове.

Зов.

Иди сюда.

Зов. Иди сюда.

Я замер. Рука моя застыла на холодном стекле. Сердце ударило чаще, гулко, в висках застучала кровь. Звук не исчезал. Он нарастал, медленно, почти незаметно, как поднимается вода во время прилива. Тихий, протяжный, мелодичный. Без слов, без интонаций. Просто ощущение. Чистое, ясное. Иди. Иди к нам. Мы ждём.

Я почувствовал, как что-то внутри откликнулось. Не разумом. Глубже. Где-то в груди, в животе. Тепло разлилось по телу, странное, почти приятное. Как будто кто-то обнял меня невидимыми руками и прошептал: всё хорошо, не бойся, иди.

«Нет».

Я резко отдёрнул руку от стекла, отступил назад. Опрокинул стул, он грохнулся на пол. Звук пропал. Словно его и не было. Я стоял посреди комнаты, тяжело дыша, чувствуя, как по спине стекает пот.

Что это было? Галлюцинация? Усталость? Или я действительно услышал?

Я прислушался. Тишина. Только гул вентиляции, далёкий, монотонный. Стук собственного сердца, гулкий в ушах. Ничего. Никаких голосов. Никаких зовов.

Может, показалось. Может, я слишком много думал об этом, и мозг начал подбрасывать образы. Самовнушение. Классический случай. Человек слышит рассказы о голосах, и начинает слышать сам. Психика штука тонкая.

«Да. Наверняка показалось».

Я поднял стул, поставил на место. Сел, обхватив голову руками. Дышал медленно, глубоко, успокаивая пульс.

«Показалось. Точно показалось».

Но внутри, где-то глубоко, шевельнулось сомнение. А что, если нет? Что, если я действительно услышал? Что, если этот зов работает не только в воде, не только на льду, но и здесь, за сотни километров? Что, если он распространяется дальше, чем мы думаем?