Когда самолёт набрал высоту и гул двигателей стал ровнее, я наклонился к Архипову.

— Кирилл, ты давно с Аркадием Ивановичем работаешь?

Он оторвался от экрана, посмотрел на меня.

— Два года. Поступил после университета, физфак МГУ. Аркадий Иванович набирал группу, я попал по рекомендации научного руководителя.

— И чем занимаетесь?

Он улыбнулся, неуверенно, как студент, которого спросили на экзамене о том, чего он толком не знает.

— Анализируем нестандартные ситуации. Это официальная формулировка. Неофициально… ищем то, чего не должно быть. И пытаемся понять, почему оно всё-таки есть.

— Находите?

— Иногда. Редко. Но когда находим, это меняет представление о многом.

Я хотел спросить, что именно они находили, но Лапшин открыл глаза и заговорил, перекрывая шум двигателей:

— Андрей Степанович, давайте я сразу введу вас в курс полностью. Всё равно до Мурманска три часа, а спать в этом грохоте невозможно.

Я кивнул. Лапшин достал из планшета наушники, протянул мне.

— Включите запись. Это разговор с одним из пострадавших, матросом Тарасовым. Записывал врач в госпитале, третьего дня.

Я надел наушники, нажал воспроизведение. Сначала шумы, шорохи, потом мужской голос, молодой, хрипловатый.

«…не понимаю, почему вы не верите. Я же не сумасшедший. Я слышу. Слышу прямо сейчас, вот в эту секунду. Тише, чем там, в воде, но слышу. Как будто кто-то стоит за дверью и зовёт меня. Не словами. Там нет слов. Это… мелодия, что ли. Нет, не мелодия. Это вообще не музыка. Это чувство. Как будто кто-то протягивает руку и говорит: иди сюда, здесь хорошо, здесь ты нужен. И я хочу идти. Понимаете? Я хочу идти так сильно, что удержаться… это как не дышать. Можно минуту, две. А потом всё равно вдохнёшь. Вот и я. Я удерживаюсь, потому что здесь стены, двери, вы меня держите. Но если бы не это… я бы пошёл. Я бы прыгнул в воду и поплыл туда, откуда зовут».

Голос врача, женский, усталый: «Игорь, а вы можете описать, кто зовёт? Мужчина, женщина?»

«Не знаю. Вроде женщина. Нет, не вроде. Точно женщина. Но не одна. Много. Как хор, только без голосов. Они все зовут, и каждая зовёт лично меня. Как мать зовёт ребёнка. Только… лучше. Я не могу объяснить. Это самый прекрасный звук, который я слышал. Нет, не звук. Самое прекрасное ощущение. Понимаете?»

Пауза. Шорохи.

«Игорь, а когда вы впервые услышали?»

«На вахте. Ночью. Я стоял у пульта, смотрел на приборы. И вдруг… будто кто-то окликнул. Я обернулся, но никого. И тут понял, что зовут не здесь, а там. За бортом. Из воды. Я подошёл к переборке, приложил ухо. И услышал. Ясно, чётко. Иди сюда. Иди к нам. Мы ждём. Не словами они говорили, а эмоциями. И я пошёл. Не помню как. Очнулся, когда меня уже скрутили».

Запись закончилась. Я снял наушники, посмотрел на Лапшина.

— Остальные говорят то же самое?

— С вариациями, но да. Все описывают голос, зов, непреодолимое желание идти к источнику. Все говорят, что это прекрасно. Никто не описывает страх, угрозу. Наоборот. Они хотят туда. До сих пор хотят.

— Массовая галлюцинация? Какой-то газ в воде, инфразвук?

— Проверяли. Гидрологи взяли пробы воды в районе, где находилась подлодка. Химический состав обычный. Никаких токсинов, никаких аномалий. Инфразвук тоже измеряли. Фоновые значения, ничего критичного. Медики исключили отравление, инфекцию, радиацию. Все анализы чистые.

Я потёр переносицу. Начинала болеть голова, как всегда после перелётов.

— Тогда что? Техногенный источник сигнала?

Лапшин достал из кармана брюк смятую пачку сигарет, повертел её в руках, убрал обратно. Курить в самолёте запрещено, и он это знал. Просто привычный жест, которым занимаешь руки, когда говоришь о неприятном.

— Флот проверял весь район гидролокаторами. Никаких затонувших объектов, никаких обломков кораблей или самолётов. Дно относительно чистое. Если там и лежит что-то, издающее сигнал, оно либо очень маленькое, либо очень глубоко зарыто в ил.

— Подводный кабель? Военная техника?

— Кабелей в том районе нет. Военных объектов тоже. Ближайшая наша база в трёхстах километрах. Иностранных подлодок не фиксировали.

Я посмотрел в иллюминатор. За стеклом чернота ночи, ни звёзд, ни огней. Мы летели над безлюдными пространствами севера, где тайга переходит в тундру, а тундра в ледяную пустыню.

— Аркадий Иванович, а вы сами во что верите?

Он посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом.

— Я верю в то, что мы чего-то не знаем. Океан изучен хуже, чем поверхность Луны. Глубины, давление, темнота. Там могут происходить процессы, о которых мы даже не догадываемся. Может быть, это действительно природная аномалия. Выброс газов, которые воздействуют на мозг избирательно. Может быть, какое-то электромагнитное излучение, резонанс. Я не исключаю ничего, Андрей Степанович. Но пока не увижу сам, не поговорю с людьми, не сделаю замеры, не буду строить окончательных гипотез.

Мы приземлились в Мурманске в двадцать три сорок. Город встретил холодом и ветром, который пробирал сквозь куртку. Нас подобрал военный УАЗ, водитель в бушлате, молчаливый, довёз до гостиницы на проспекте. Номера забронированы, ключи на ресепшене. Архипов получил свой ключ, кивнул на прощание и ушёл. Лапшин задержался.

— Андрей Степанович, завтра в девять утра едем в госпиталь. Поговорим с врачами, потом с пострадавшими. Послезавтра на Землю Александры, там встретимся с военными, осмотрим место. Устраивает?

— Устраивает.

— Отлично. Тогда отдыхайте. Вам понадобятся силы.

Он ушёл. Я поднялся в номер, небольшую комнату с узкой кроватью, письменным столом и окном, выходящим на проспект. Разделся, лёг, но заснуть не мог. В голове крутились обрывки записи, голос Тарасова, слова о зове, который невозможно игнорировать. Я включил ноутбук, открыл файлы, которые переслал Лапшин, перечитал медицинские заключения.

Все четверо моряков физически здоровы. Неврологически здоровы. Психиатры ставят диагноз «острое бредовое расстройство», но сами же признают, что симптоматика нетипична. Бред обычно хаотичен, непоследователен. Здесь же все четверо описывают одно и то же, с вариациями в деталях, но с идентичной сутью. Голос. Зов. Желание идти.

Я закрыл ноутбук, выключил свет. За окном гудел ветер, и в этом гудении мне почудилось что-то мелодичное, протяжное. Я встал, подошёл к окну. Проспект пустынен, редкие машины, фонари роняют жёлтые лужи света на мокрый асфальт. Ничего необычного. Просто ветер.

Я вернулся в постель и заставил себя закрыть глаза. Вскоре и сам не заметил, как погрузился в сон.

Утро выдалось серым, с низкими облаками, моросью, температурой около нуля. Мы выехали из гостиницы в восемь сорок, добрались до военного госпиталя за двадцать минут. Здание советской постройки, четыре этажа, облицовка панелями, вывеска с красным крестом над входом. Нас встретила врач Кожемякина, полная женщина средних лет.

— Аркадий Иванович, — пожала она руку Лапшину, потом мне. — Капитан Кожемякина. Пациенты в изоляторе, приготовлены к беседе. Предупреждаю сразу, они не агрессивны, но контакт затруднён. Погружены в себя. Отвечают на вопросы, но как будто нехотя, как будто им это неинтересно.

Мы прошли по коридору, пахнущему хлоркой и больничной едой, поднялись на второй этаж. Изолятор представлял собой отдельное крыло, четыре палаты, решётки на окнах. Кожемякина открыла дверь первой палаты.

Внутри на кровати сидел молодой парень, Тарасов, тот самый, чей голос я слышал в записи. Худощавый, с коротко стриженными волосами, в больничной пижаме. Он смотрел в окно, не поворачивая головы, когда мы вошли.

— Игорь, — позвала Кожемякина. — К вам гости. Ответите на несколько вопросов?

Он медленно повернулся. Лицо бледное, глаза красные, под ними мешки. Но взгляд осмысленный, не безумный. Он посмотрел на меня, потом на Лапшина, и кивнул.

— Отвечу. Почему бы и нет.

Я присел на стул у кровати, Лапшин остался стоять. Кожемякина вышла, прикрыв дверь.

— Игорь, меня зовут Андрей Степанович. Я из Федеральной службы безопасности. Расследую обстоятельства происшествия на подлодке. Вы готовы рассказать, что случилось?

Он пожал плечами.

— Рассказывал уже. Врачам. Командиру. Какой смысл?

— Смысл в том, что я, возможно, поверю.

Он усмехнулся, без радости.

— Вы? Поверите, что я слышу голос из океана, который зовёт меня? Серьёзно?

— Серьёзно.

Он посмотрел в окно, помолчал. Потом заговорил тихо, монотонно, как будто пересказывал заученный текст.

— Я не сошёл с ума. Я понимаю, что это звучит безумно. Но я слышу. С того самого дня, когда мы были в походе. Ночью. Глубина двести семьдесят метров, вода вокруг, темнота, только приборы светятся. И вдруг я слышу. Не ушами. Здесь.

Он приложил ладонь к груди.

— Внутри. Как будто кто-то говорит со мной напрямую, минуя звук. Зовёт. Иди сюда. Мы ждём. И я пошёл. Не понимал, куда. Просто знал, что надо идти. Очнулся, когда товарищи меня держали. А голос не исчез. Он до сих пор здесь. Тише, чем там, но он есть. И я знаю, что если я вернусь туда, в море, он станет громче. И я пойду. Потому что не смогу удержаться.

— Что вы чувствовали, когда слышали этот голос? — спросил Лапшин.

Тарасов повернулся к нему.

— Счастье. Полное, абсолютное счастье. Как будто нашёл то, что искал всю жизнь, даже не зная, что искал. Как будто вернулся домой после долгого отсутствия, и дома тебя ждут, и всё хорошо. Понимаете?

— Понимаю, — кивнул Лапшин. — Игорь, а у вас есть предположения, что это может быть?

Тарасов покачал головой.

— Нет.

Мы поговорили ещё минут десять, но новой информации не получили. Тарасов повторял то же, что говорил врачам. Голос, зов, желание идти. Никаких визуальных образов, никаких конкретных слов. Только ощущение, что его ждут, что там, в глубине, есть что-то прекрасное, чего он лишён здесь.

Мы вышли, зашли в следующую палату. Старший матрос Волынец, двадцать шесть лет, крупный, широкоплечий. Он сидел на кровати, обхватив колени руками, и смотрел в пол. На наши вопросы отвечал односложно, без эмоций. Да, слышал. Да, хотел идти. Да, слышит до сих пор. Нет, не видел ничего. Просто голос.

Мичман Беляев оказался более разговорчивым. Он рассказал, что слышал голос во время ремонта гидроакустической аппаратуры. Работал в отсеке один, вдруг почувствовал, что кто-то зовёт. Собирался выйти наружу, но одумался в последний момент. Вернулся к работе. Но голос не исчез. Он преследовал его весь оставшийся поход. Сейчас тише, но всё ещё есть. Да и не голос, как бы, а скорее его отголосок, эхо.

— Как вы думаете, что это? — спросил я.

Беляев посмотрел на меня устало.

— Не знаю. Раньше бы сказал, что сошёл с ума. Но четверо нас. Четверо с одной лодки. Какая вероятность, что мы все четверо одновременно спятили одинаково?

— Малая, — согласился я.

— Вот и я думаю. Значит, это что-то настоящее. Что-то там, в воде.

Последним мы навестили Приходько. Он лежал на кровати, уставившись в стену, и не отреагировал, когда мы вошли. Кожемякина, сопровождавшая нас, тихо проговорила:

— Олег Сергеевич в депрессии. Третий день почти не разговаривает. Отказывается от еды. Мы кормим принудительно.

— Почему? — спросил Лапшин.

— Говорит, что не видит смысла. Что хочет вернуться туда, где слышал голос. А раз не может, то зачем жить.

Я подошёл к кровати, присел на корточки, чтобы видеть его лицо. Приходько смотрел в пустоту невидящими глазами.

— Олег Сергеевич, — позвал я тихо. — Меня зовут Андрей Степанович. Из ФСБ. Я хочу помочь.

Он не ответил. Только губы дрогнули, и я различил шёпот:

— Не надо. Не поможете. Мне только туда. Только туда.

Мы вышли из изолятора. Кожемякина проводила нас в кабинет, предложила чай.

— Какой прогноз? — поинтересовался Лапшин.

— Плохой, — ответила она просто. — Они не выходят из состояния. Медикаменты не помогают. Психотерапия бесполезна. Они зациклены на одной идее. Вернуться туда, где слышали голос. И эта идея их разрушает изнутри. Приходько, я боюсь, может покончить с собой. Волынец и Беляев держатся, но ненадолго. Тарасов самый стабильный, но и он на грани. Если не найдём способ прервать связь между ними и источником…

— Источником? — переспросил я. — Вы верите, что источник существует?

Она посмотрела на меня, и в её взгляде я увидел ту же усталость, что у Лапшина.

— Я врач, Андрей Степанович. Я привыкла верить в то, что вижу. А я вижу четверых здоровых мужчин, которых что-то сломало. И это что-то не болезнь, не инфекция, не травма. Это нечто внешнее. Нечто, с чем они столкнулись там, в море. Верю ли я, что там что-то есть? Да. Потому что другого объяснения у меня нет.

Мы вернулись в гостиницу к обеду. Лапшин заказал еду в номер. Мы сидели втроём, Архипов, Лапшин и я, ели борщ и котлеты, которые принесла служащая.

— Что думаете? — спросил Лапшин, отодвигая тарелку.

— Думаю, что это не психоз, — ответил я. — Психоз не бывает настолько последовательным. Четверо человек, разные характеры, разное образование, разный опыт. Но все описывают одно и то же. Значит, они столкнулись с чем-то реальным.

— Реальным в каком смысле? — уточнил Архипов. — Физическим объектом? Или… чем-то ещё?

— Не знаю, — признался я. — Но если это физический объект, то его можно обнаружить. Гидролокаторы, сонары, камеры. Флот наверняка проводил исследования.

— Проводил, — кивнул Лапшин. — Ничего не нашли. Никаких аномалий на дне, никаких посторонних объектов. Вода, камни, рыба. Всё обычно.

— Может, смотрели не в то время? — предположил Архипов. — Если это какой-то природный процесс, цикличный, он может проявляться периодически.

— Возможно, — согласился Лапшин. — Завтра полетим на станцию, поговорим с военными, сделаем замеры. Может быть, найдём зацепку.

Ночью мне снился сон. Я стоял на палубе корабля, старого, деревянного, с парусами, надутыми ветром. Вокруг океан, чёрный, бескрайний. И из глубины поднимался голос. Не слова, не мелодия. Ощущение. Зов. Иди сюда. Мы ждём. И я шёл. Перелезал через борт, прыгал в воду. Холод обжигал, тело тонуло, но голос становился громче, ближе. И внизу, в темноте, я видел силуэты. Бледные, призрачные, протягивающие руки.