Голос моря
Звук турбин наполнял салон самолёта монотонным гулом. Я сидел у иллюминатора, наблюдая, как внизу проплывают поля Кубани, чёрные от осенней пахоты, изрезанные лентами дорог. «Краснодар, Москва» стучало в висках в такт вибрации обшивки. Обычный рейс, обычный самолёт, пахнущий кофе из термопотов бортпроводниц.
Рядом со мной дремал мужчина в мятой куртке, сложив руки на огромном пивном животе. Стюардесса прошла мимо, не предлагая ничего, так как рейс короткий, полтора часа. Я достал из внутреннего кармана пиджака смартфон, разблокировал экран и открыл папку с файлами, присланными вчера вечером по закрытому каналу.
Три документа. Служебная записка из Главного управления, медицинское заключение военного госпиталя в Мурманске и краткая сводка командования Северного флота. Я уже прочитал их дважды, сидя на кухне, пока Лена смотрела телевизор, и теперь перечитывал в третий раз, пытаясь уловить то, что ускользало от первого взгляда.
«Атомная подводная лодка проекта 885М »Казань«. Экипаж девяносто человек. Возвращение из планового похода в Баренцевом море. Глубины до четырёхсот метров, температура воды четыре градуса, видимость нулевая. Двадцать третье октября, ноль четыре ноль семь по московскому времени. Вахтенный матрос Игорь Тарасов покинул пост без разрешения, прошёл в отсек гидроакустики и попытался открыть люк аварийного выхода на глубине двести семьдесят метров. Конечно, у него ничего бы не вышло, но все равно был остановлен товарищами по службе. При задержании вёл себя неадекватно. Сопротивлялся, повторял одну фразу: »Слышите? Слышите, как зовёт?« Доставлен в медицинскую часть, обследован врачом. Диагноз: острое психотическое состояние неясной этиологии».
Дальше шли ещё трое. Старший матрос Кирилл Волынец, двадцать шесть лет. Мичман Артём Беляев, тридцать один год. Старшина второй статьи Олег Приходько, двадцать девять лет. Все четверо с разницей в двое суток демонстрировали схожую симптоматику. Дезориентация, попытки покинуть лодку, утверждения о том, что слышат голос. Какой голос, описать не могли. Говорили обрывками: «красивый», «самый прекрасный», «как мать зовёт». Всех списали на берег, доставили в военный госпиталь, изолировав в психиатрическом отделении.
Я пролистал медицинское заключение. Врач, подписавший документ, капитан медицинской службы Лариса Юрьевна Кожемякина, сорока трёх лет, стаж двадцать один год. Формулировки сухие, профессиональные, но между строк читалась растерянность. «Объективных неврологических нарушений не выявлено. Энцефалограмма в пределах нормы. МРТ головного мозга без патологии. Токсикологический анализ отрицательный. Психиатрическое обследование выявляет фиксированную идею, не поддающуюся коррекции стандартными методами терапии. Пациенты утверждают, что продолжают слышать голос даже на берегу, хотя интенсивность снизилась. Рекомендовано наблюдение, дальнейшее обследование».
Я закрыл файл и посмотрел в иллюминатор. Облака затянули землю плотным серым одеялом, сквозь которое изредка проступали разрывы, показывающие лоскутки лесов и рек. Осень на подходе к Москве выглядела серой, мокрой, неприветливой.
Прохорчук позвонил позавчера, в среду, ближе к вечеру. Я как раз разбирал бумаги по делу о хищениях в порту Новороссийска, когда телефон завибрировал.
— Андрей Степанович, освобождайся, — обрадовал меня начальник. — Командировка. Вылет завтра.
— Куда?
— Сначала Москва, а потом Мурманск. Детали по прилёту. Это не моё дело, запрос пришёл сверху. Тебя лично попросили.
— Кто попросил?
Прохорчук многозначительно помолчал.
— Лапшин. Помнишь такого?
Лапшин был из той породы людей, которые не носили форму, не имели званий в привычном понимании и чьи удостоверения при проверке выдавали лишь длинный цифровой код вместо должности. Пятый отдел официально числился где-то в структуре аналитического управления, но ни один аналитик из основного корпуса не смог бы сказать, чем именно там занимаются. Их кабинеты располагались не в основном здании на Лубянке, а в неприметном флигеле в одном из переулков, за железной дверью без таблички.
В оперативной среде их называли «Кабинетом». Просто, без подробностей. Они не расследовали шпионаж, коррупцию или терроризм. Их епархия начиналась там, где заканчивалась компетенция физиков-ядерщиков, биологов и психиатров одновременно. Если где-то в стране происходило событие, которое нельзя было объяснить ни диверсией, ни природным явлением, ни массовым психозом, то рапорт ложился на стол Лапшина. Иногда это были сигналы с метеостанций, фиксирующих невозможные атмосферные флуктуации. Иногда доклады военных врачей о пациентах, чьи симптомы не укладывались в справочники. Чаще всего, глухие отчёты с пометкой «аномалия», которую местные командиры списывали на сбой приборов, лишь бы не связываться.
Аркадий Иванович и его немногочисленные сотрудники занимались тем, что в официальных документах называлось «анализом нестандартных ситуаций и факторов неизвестной природы». Они собирали пазл из осколков, которые не вписывались в картину рационального мира. И если Лапшин лично попросил меня, подполковника ФСБ из Краснодара, а не взял кого-то из московского резерва, значит, пазл снова начал складываться во что-то, от чего у нормального человека должны были седеть волосы.
— Помню.
Да, я действительно помнил, так как полтора года назад нам приходилось работать над одним делом с Аркадием Ивановичем. Но то дела давно минувших дней.
— Вот. Он запросил тебя. Говорит, дело специфическое, нужен человек с опытом нестандартных ситуаций. Я не стал спорить. Билеты оформят, документы вышлю на почту. Завтра утром вылет из Пашковского, десять сорок.
— Что за дело?
— Не знаю. Лапшин сказал, введёт в курс лично. Но раз он привлекает тебя, значит, дело не из обычных.
Вечером я объявил Лене. Она как раз накрывала на стол, расставляла тарелки, и лицо её оставалось спокойным.
— Надолго?
— Не знаю. Может, неделю. Может, меньше.
Она кивнула, поставила на стол салатницу.
— Ладно, Сомов. Но только будь осторожен.
Я обнял её со спины, и она прижалась ко мне, пахнущая чем-то домашним, тёплым, что невозможно описать словами.
— Помнишь Абхазию? — тихо спросил я.
Она улыбнулась.
— Конечно помню. Лучший отпуск за последние годы.
Мы действительно съездили прошлым летом в отпуск. Две недели на берегу моря, без звонков, без дел, без срочных вылетов. Лена загорела, помолодела на вид, смеялась, как давно этого не делала. Мы гуляли по набережной, ели хачапури, пили вино на террасе гостевого дома. Я запомнил тот отпуск как время тишины в бесконечном шуме службы.
— Может, следующим летом повторим, — проговорил я.
— Повторим, — согласилась она, поворачиваясь ко мне. — Только вернись сначала.
Я поцеловал её в лоб и отпустил.
Самолёт начал снижение. За иллюминатором появились окраины Москвы, серые многоэтажки, дороги, склады, промзоны. Я убрал телефон и пристегнул ремень.
В Домодедово меня встретил молодой лейтенант, представившись Кириллом Архиповым, помощником Лапшина. Невысокий, худощавый, с привычкой говорить быстро, проглатывая окончания. Он взял мою сумку, несмотря на протесты, и повёл к выходу, где у обочины стоял чёрный UAZ Patriot с затонированными стёклами.
— Аркадий Иванович ждёт в офисе, там всё и расскажет, — пояснил Архипов, укладывая мою сумку в багажник. — Вылет в Мурманск сегодня вечером, спецборт из Чкаловского. Времени в обрез, но Аркадий Иванович настоял, чтобы вы сначала увидели материалы дела полностью.
Мы ехали по Каширскому шоссе, потом свернули на МКАД. Пробки, как всегда, Москва встречала гостеприимно. Архипов молчал, сосредоточенно маневрируя между фурами. Я смотрел в окно на однообразный пейзаж торговых центров, автосалонов, рекламных щитов.
Офис располагался в неприметном здании на Ходынке, пятиэтажная коробка советских времён, облицованная серыми панелями. Внутри пахло свежей краской. Тянулись длинные коридоры с дверями без табличек, редкие люди в штатском, не поднимающие глаз. Мы спустились на минус первый этаж, где Архипов приложил пропуск к считывателю. Тяжёлая дверь щёлкнула замком.
Кабинет Лапшина оказался небольшим, заставленным стеллажами с папками, серверными стойками и каким-то оборудованием, которое я не опознал. Окон не имелось, а свет давали лампы дневного освещения, холодные, режущие глаза. За столом, заваленным бумагами, сидел Аркадий Иванович в тёмном свитере с вязаным узором из оленей. Увидев меня, он поднялся, протянул руку.
— Андрей Степанович. Спасибо, что откликнулись.
— Я не уверен, что мне дали выбор, — усмехнулся я.
— Формально дали. Но я понимаю, как это работает. Садитесь. Кирилл, кофе.
Архипов исчез за дверью. Лапшин опустился обратно в кресло, снял очки, протёр их носовым платком.
— Как дела?
— Нормально. Работаю потихоньку. Живу.
Он усмехнулся, но без веселья.
— Понимаю.
— Аркадий Иванович, вы ведь меня не для того, чтобы спросить, как у меня дела, позвали, не так ли?
— Нет. Вы правы.
Он надел очки, достал из ящика стола планшет, разблокировал экран и повернул ко мне.
— Двадцать третье октября. Атомная подводная лодка «Казань», проект 885М, многоцелевая, одна из новейших. Возвращалась из планового похода, Баренцево море, район к югу от Шпицбергена. Четверо членов экипажа в течение трёх суток демонстрируют признаки острого психоза. Все четверо утверждают, что слышат голос, который их зовёт. Списаны на берег, госпитализированы в Мурманск. Обследование ничего не выявило. Неврология чистая, токсикология чистая. Но симптоматика сохраняется.
Я пролистал документы на планшете. Те же, что я читал в самолёте, плюс дополнительные материалы. Фотографии моряков, протоколы допросов, заключения психиатров.
— Что говорят сами пациенты?
— Говорят мало. Врачи отмечают, что они замкнуты, отстранены. Но все четверо повторяют одно и то же, что слышат голос. Описывают его по-разному, но суть одна. Красивый, манящий, невозможно игнорировать. Один сказал, что это как зов матери, только во много раз сильнее. Другой сравнил с пением, хотя слов нет. Третий вообще не смог описать, а просто сидел и плакал.
— Галлюцинации?
— Медики так и считают. Но есть нюанс.
Лапшин на секунду забрал планшет обратно, нашёл нужный файл, снова протянул мне.
— Двадцать шестого октября. Остров Земля Александры, архипелаг Земля Франца-Иосифа. Полярная станция «Нагурская», метеорологический пост, постоянный состав двенадцать человек плюс военные, охрана, связисты. Военнослужащий рядовой Степан Колесников покинул пост. Он вышел на лёд и направился в сторону океана. Температура воздуха минус восемнадцать, ветер пятнадцать метров в секунду. Его остановили метрах в пятидесяти от берега. Сопротивлялся, кричал, что должен идти, что его зовут. Удалось вернуть на базу. Второй военнослужащий, ефрейтор Максим Рогов, обнаружен в состоянии прострации в техническом помещении. Бормотал что-то невнятное. Врач разобрал только слова «голос» и «море».
Я поднял взгляд.
— Двое на станции, четверо с подлодки. Шестеро за неделю. Это много.
— Это слишком много, — кивнул Лапшин. — Но далеко не всё ещё. А двадцать седьмого октября пришли сообщения от рыбаков. Промысловое судно «Мурман», работало в районе Гусиной банки. Капитан передал по рации, что двое членов команды ведут себя странно. Один встал на баке и полчаса смотрел в воду, не реагируя на окрики. Второй пытался спустить шлюпку, говоря, что нужно плыть туда, откуда зовут.
Архипов вернулся с кофе, поставил кружки на стол. Я отхлебнул. Горький, крепкий, из автомата.
— Локализация?
— Баренцево море, северная часть. Координаты разные, но все в пределах квадрата примерно двести на триста километров. Центр района, ориентировочно, семьдесят восемь градусов северной широты, пятьдесят градусов восточной долготы. Глубины от двухсот до четырёхсот метров.
Я достал блокнот, записал координаты. Привычка, которую я не мог побороть даже в эпоху смартфонов.
— Что там? Какие объекты?
— Ничего особенного. Открытый океан. Шельфовые воды. Несколько подводных возвышенностей. Гидрологи отмечают повышенную биологическую активность. Планктон, косяки рыбы. Но ничего аномального.
— Аномального с точки зрения гидрологов, — уточнил я. — Вы же не зря меня позвали. Значит, есть гипотеза.
Лапшин откинулся на спинку кресла, переплёл пальцы на животе.
— Гипотез несколько. Первая, техногенная. Какое-то оборудование на дне. Может быть затонувший объект, излучающий сигнал. Военные проверяли, ничего не нашли, но океан большой. Вторая, природная аномалия. Выбросы газов из разломов, инфразвук от сейсмической активности. Известны случаи, когда инфразвук вызывал галлюцинации, панику. Третья, психогенная. Массовое внушение, эффект толпы, когда один услышал, рассказал, остальные подхватили идею. Четвёртая…
Он замолчал, глядя на меня.
— Четвёртая, что-то, чего мы не понимаем. Что-то за пределами известной нам физики или биологии.
— И что вы хотите от меня?
— Поехать туда. Поговорить с пострадавшими. Осмотреть место. Вы умеете видеть детали, которые другие пропускают. Вы не отмахнётесь от странного, потому что уже видели странное. Мне нужен человек, который не сбежит после первого же разговора с теми, кто слышал голоса.
Я допил кофе, поставил с осторожностью кружку на стол.
— Когда вылетаем?
— Сегодня вечером. Двадцать ноль пять из Чкаловского.
Рейс в Мурманск вылетел в двадцать ноль пять из Чкаловского. Небольшой Ан-26, военно-транспортный, грузовой отсек переоборудован под пассажирский салон с откидными сиденьями вдоль бортов. Кроме меня, Лапшина и Архипова, летели ещё трое военных, молчаливых, не представившихся. Архипов устроился рядом со мной, достал ноутбук, начал что-то печатать. Лапшин сидел напротив, закрыв глаза, покачиваясь в такт вибрации.