Кевин, самый молодой из нас, лет девятнадцати, нервно проверял застёжки шлема. Это должен стать его первый серьёзный рейд за периметр.

— Мистер Барлоу, а они точно замёрзли? — спросил он, и голос его слегка дрогнул. — Ну, совсем?

Шериф даже не повернулся к нему.

— Они не живые, сынок. Они не чувствуют холода. Но физика, упрямая сука. При минус тридцати любая жидкость, включая ту, что у них в мозгах, превращается в лёд. Они, статуи. Но это не значит, что они не опасны.

— Ну чего, русский, готов к утренней прогулке? — крикнул мне Мэтт, пытаясь перекричать рёв своего «Полариса». — Говорил же, тебе как-то, что в Миннесоте тебе понравится! Почти как в Сибири, только медведи вежливее и зомби более хрустящие!

Я лишь кивнул, опуская забрало шлема. Я проверял, надёжно ли закреплён мой собственный топор и упакована ли аварийная аптечка с обезболивающим. Боль в животе, там, где меня зацепило, почти прошла, но на таком морозе старая рана начинала ныть, напоминая о себе тупой, неприятной болью.

У каждого из нас имелся при себе огнестрел. Я засунул «Глок» во внутренний карман куртки, под разгрузку. Но правила были жёсткими. Шериф Барлоу встал на полозья своего «Ски-Ду» и обвёл нас тяжёлым взглядом.

— Слушайте меня все! И слушайте внимательно!

Его голос не был совсем громким.

— Мы не на охоте. Мы, сборщики утиля. Винтовки и пистолеты, это ваш последний шанс. Не первый. Не второй. А последний. Если я услышу хоть один выстрел, не санкционированный мной, стрелок пойдёт обратно в Фолс пешком. Я понятно объясняю?

Он помолчал, давая словам вмёрзнуть в наше сознание.

— Патроны — это валюта. Это жизнь. А звук выстрела в этой тишине — это колокол, зовущий на обед. Он разносится на мили. Они конечно замёрзшие, но мало ли что? Чего ещё хуже, на него придут живые. А живые сейчас страшнее мёртвых. Работаем тихо. Ломы, топоры, молотки. Эл, ты идёшь впереди со мной. Твои глаза нам нужнее всего. Дэн, Мэтт, Фрэнк, вы ядро, прикрываете друг друга у аптеки. Рой, Кевин, вы на заправке и складе, ваша задача, топливо и инструменты. Рой, ты старший. Кевин, ты делаешь то, что скажет Рой, и не лезешь на рожон. Вопросы?

Вопросов не было.

— По машинам!

Семь двухтактных двигателей взревели, выплюнув в морозный воздух облака сизого, едкого дыма. Барлоу махнул рукой, и мы, один за другим, выехали с площади. Мы двинулись по заснеженной главной улице, мимо гигантского термометра, который показывал что-то около минус двадцати по Фаренгейту (-29°C), мимо тёмных витрин бывших магазинчиков и занесённых снегом домов, оставляя за собой семь глубоких следов на нетронутом снежном покрове.

Дорога на Хейвен-Спрингс вела сначала по тому, что раньше было шоссе № 11. Теперь это являлся просто широкий белый коридор. Мы покинули условный «периметр» безопасности, обозначенный баррикадами из перевёрнутых лесовозов и школьных автобусов, и погрузились в мёртвый мир. Вскоре Барлоу свернул на занесённую лесовозную дорогу, где снег лежал плотным, нетронутым одеялом. Здесь мы выстроились гуськом, держа дистанцию в двадцать ярдов, след в след за шерифом.

Мы мчались через национальный лес Кучичинг. Воздух был сухим и обжигающе холодным. На скорости в сорок миль в час он превращался в физическое препятствие, в стену ледяных игл. Он больно щипал те немногие участки кожи, что остались открытыми, и мгновенно превращал выдыхаемый пар в иней на подшлемнике. Ресницы слипались от льда.

Снегоходы ревели. Их гул был единственным звуком в этом мире, он эхом отражался от заснеженных деревьев, разрывая звенящую, гнетущую тишину. Этот рёв был нашим единственным спутником, нашим щитом от безмолвия. По бокам тянулась бесконечная белая стена сосен, елей и берёз. Ветви низко сгибались под тяжестью снежных шапок, напоминая молящихся гигантов. Временами мы проносились мимо замёрзших болот, где из-под снега торчали мёртвые, скрюченные стволы тама́рака. Пару раз Эл, шедший вторым, указывал рукой в сторону, на снегу виднелись свежие следы оленей или волков. Животные выживали. Это давало странную, извращённую надежду.

Где-то на полпути Барлоу резко поднял руку в сжатом кулаке. Сигнал «Стоп». Вся колонна остановилась. Двигатели стихли, перейдя на холостой ход.

— Что там? — прохрипел я.

— Тихо, — ответил шериф.

Мы прислушались. В лесу что-то треснуло. Громко, как выстрел.

Эл снял с плеча бинокль и стал медленно осматривать чащу.

— Дерево, — наконец сказал он. — От мороза ствол лопнул. Просто дерево.

— Принято, — ответил Барлоу. — Продолжаем движение.

Ещё через двадцать минут езды лес расступился, и на горизонте показались первые строения. Хейвен-Спрингс. Если это можно было назвать строениями. План называл это «городком», но на деле это был просто перекрёсток на старой лесовозной дороге. Несколько зданий, вросших в сугробы: заправка «Gas-N-Go» с одной-единственной колонкой, приземистое здание бара «Springs Tavern» с выцветшей неоновой вывеской форели, и через дорогу, «Pete’s Bait & Tackle» (Наживка и снасти Пита), который, судя по вывеске, служил одновременно и аптекой, и складом стройматериалов. Типичный медвежий угол.

Мы сбросили газ и медленно, веером, въехали на главную улицу. Барлоу заглушил свой «Скандик». По цепочке, один за другим, затихли и наши моторы.

Наступившая тишина была абсолютной. Она не просто оглушила, она надавила на уши, залезла внутрь, заполнив вакуум, оставленный рёвом двигателей. Было слышно, как скрипит снег под нашими ботинками и как потрескивает остывающий металл глушителей.

Городок предстал перед нами ледяным царством, нетронутой диорамой конца света. Дома стояли с тёмными, заиндевевшими окнами. По крышам висели гирлянды гигантских сосулек, некоторые достигали земли. Несколько автомобилей, старый «Форд» F-150 и пара седанов, навсегда вмёрзли в сугробы, превратившись в бесформенные белые холмики, из которых торчали лишь крыши и остатки стёкол-глазниц.

И тут мы их увидели. Они находились здесь. Замёрзшие. Прямо у бензоколонки, уткнувшись лбом в стекло аппарата, стояла фигура в спецовке заправщика. Он будто пытался рассмотреть цифры на счётчике. Его кожа, покрытая инеем, имела синевато-серый оттенок. Дальше, у входа в бар «Tavern», на крыльце сидела пара, мужчина и женщина, обнявшись. Их волосы превратились в ледяную корку, а открытые глаза были мутно-белыми. Они застыли в последнем объятии, как жуткая садовая скульптура. Ещё один, в форме почтальона, лежал на боку.

Мы спешились, закрепив снегоходы в укрытии за зданием бара. Шериф Барлоу жестами распределил задачи. Мэтт, отец Моррисон и я должны были зачистить ближайшие дома и аптеку. Остальные двинулись к заправке и складу.

Я снял с крепления на «Ямахе» свой топор. Рука привычно легла на рукоять. Холодный ветерок гулял по пустынной улице, шевеля иней на волосах застывших фигур. Они не шевелились. Не дышали. Стали частью пейзажа. Вот только опасной частью. С наступлением весны и тепла, твари снова оживут.

— Ну что, красавчики, вскрываем консервы? — глухим голосом бросил Мэтт, подходя к почтальону.

Он занёс топор и одним точным ударом обрушил лезвие на затылок лежащей фигуры. Раздался негромкий, сухой хруст, словно ломали сухую ветку. Череп поддался не сразу, смявшись, а потом треснул. Ни крови, ни брызг. Только осколки замёрзшей ткани и лёд. Мэтт выдернул топор, и голова почтальона отвалилась, покатившись по снегу, оставляя за собой грязную борозду.

— Да уж, — флегматично констатировал Томпсон. — Практически поленья.

— Ладно. Я вон туда.

Я кивнул и направился к первому дому, небольшому бунгало с покосившимся крыльцом. Дверь оказалась не заперта. Лёгкий толчок плечом, и я внутри.

Воздух стоял спёртый, морозный, с примесью пыли и тления. В гостиной царил хаос, характерный для первых дней: опрокинутая мебель, разбросанные вещи, бурые пятна на ковре, давно превратившиеся в лёд. И они. Трое. Сидели на диване, прижавшись друг к другу, словно смотрели телевизор. Отец, мать и их дочка, лет восьми. Все трое, и у всех во круг ртов засохшая чернота. Видимо, кто-то из взрослых решил проблему радикально, но не нашел в себе сил уйти дальше.

«Глупо, — подумалось мне. — Очень глупо себя травить. Можно было ведь попробовать спастись. Хотя… Все люди разные, и психика тоже…»

К счастью, они не успели превратиться. Морозы пришли раньше. Возможно, эта семья покинула этот мир не так уж и давно, пару месяцев назад.

«Но, блин, все равно… Ради дочери можно и попытаться, а не сдаваться».

Я на секунду остановился. Мой взгляд скользнул по стенам. Там висели фотографии. Яркие, живые. Пляж. Улыбки. Девочка с воздушным шариком в парке аттракционов. Это являлось окном в другой мир, который больше не существовал. Мир, где эта семья дышала, смеялась, любила.

Но сейчас это не имело значения. Эмоций не было. Для меня это не люди, просто замёрзшие куски мяса, как бы это страшно не звучало. Я подошёл к отцу. Его лицо, покрытое инеем, было обращено к пустому экрану телевизора. Я занёс топор и рубящим ударом сверху обрушил его на макушку. Топор вошёл с тем же сухим хрустом. Череп раскололся. Я наступил ногой на плечо твари, чтобы вытащить лезвие, и повторил то же с матерью. Удар, хруст, падение. Мозг, тёмный и пористый, как губка, был покрыт коркой льда.

Последней осталась девочка. Её маленькая головка была запрокинута на спинку дивана. Я на мгновение закрыл глаза, мысленно стирая с её лица улыбку с той фотографии. Потом открыл и нанёс удар. Быстро. Чисто. Без хруста. Её череп был тоньше, он просто смялся под сталью. Всё. Гребаная тишина.

Я вышел из дома, хлопнув дверью. Морозный воздух обжёг лёгкие, но не смог очистить их от запаха смерти. Мэтт и отец Моррисон уже заканчивали с парой у бара. Священник, прежде чем размозжить голову, тихо читал над ними короткую молитву. Его лицо было каменным.

Мы методично, дом за домом, прошлись по улице. Аптека «Pete’s Bait & Tackle» оказалась настоящей сокровищницей. На полках, среди удочек и банок с дохлыми червями, мы нашли запас антибиотиков в герметичных упаковках, обезболивающие, йод. Всё это отец Моррисон аккуратно сложил в свой рюкзак. На складе сзади Рой и Кевин уже грузили на сани ящики с гвоздями, топоры, пилы и даже бензопилу.

Примерно через час мы вновь собрались у снегоходов. Работа была сделана.

— Ну что, ковбои, довольны? — прислонился к своему снегоходу Мэтт», доставая сигарету. — Я, например, четырнадцать штук привёл в негодность. Личный рекорд.

— У меня восемь, — мрачно сказал я, всё ещё чувствуя на топорище хрупкость детского черепа.

— А я нашёл кое-что получше ржавых пил, — похлопал по канистре Рой. — На заправке, в подвале. Дизель. Видимо, в тепле хранился. Десять канистр. Наш «Биркэт» теперь до весны продержится.

— И консервы, — добавил Кевин, заметно посмелевший. — В баре. Обычные бобы, но целая коробка. А ещё различные крупы.

— Видел кто-нибудь следы, кроме наших? — спросил Барлоу, оглядывая окрестности. — Свежие?

Все промолчали. Посёлок был мёртв.

— Тогда по коням. Солнце уже высоко. Назад тем же путём, тем же строем.

Мы быстро погрузили трофеи на сани, надёжно пристегнули их. Я в последний раз окинул взглядом Хейвен-Спрингс. Теперь здесь не было даже намёка на движение. Только безмолвные, разбитые статуи, которые больше никому не угрожали.

Один за другим моторы взревели, нарушая ледяную тишину. Барлоу дал газ, и наша колонна тронулась в обратный путь, оставляя позади ещё один очищенный клочок мёртвого мира. До дома было двенадцать миль. Мы везли с собой ресурсы для выживания и тяжёлую, невысказанную правду о цене, которую за него приходится платить.

***

Мы двигались обратно тем же путём, уже проторенной колеёй. Солнце, поднявшееся выше, слепило отражённым светом от белоснежных просторов, но не грело. Мороз лишь окреп, и теперь ветер, долетавший до открытых участков, сек кожу, будто острой бритвой. Я сидел на своём снегоходе, стараясь не замечать, как через слои одежды начинает понемногу пробираться ледяная дрожь. Память вновь и вновь возвращала к тому дому, к тем фотографиям. Это была опасная роскошь, вспоминать. В этом мире нужно было смотреть только вперёд, на следующий сугроб, на спину впереди идущего.

Колонна замедлилась, приближаясь к развилке, где наша лесовозная дорога упиралась в чуть более широкую, но такую же занесённую грунтовку, уходящую на восток, вглубь лесных массивов. Именно здесь Барлоу снова резко поднял руку, подавая сигнал «Стоп». Двигатели затихли.

— Эл, — коротко бросил шериф, не отрывая взгляда от чего-то на снегу.

Охотник уже слезал со своей машины. Он подошёл к месту, где колея нашей колонны пересекалась с другим, свежим следом. Не снегоходным. Широким, с чётким рисунком протектора грузовых шин.

— Машина, — без эмоций констатировал Эл, присев на корточки. — Полноприводный грузовик, судя по ширине колии. Проехал не больше часа назад. Может, меньше.

По спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с погодой. Мы знали все машины в Фолсе. И никто не выезжал за периметр сегодня, кроме нас.

— Идём проверим, — снял с плеча свою винтовку Барлоу, давая понять, что правило «тишины» теперь могло быть пересмотрено. — Эл, Дэн, Мэтт, Фрэнк, со мной. Остальные, охраняйте сани и груз. Будьте наготове.

Мы двинулись пешком, краем дороги, стараясь не шуметь. След уводил в сторону, к старому, покосившемуся охотничьему домику, почти невидимому за заснеженными елями. И тут я его увидел. Тонкую, почти прозрачную струйку дыма, поднимавшуюся из трубы. Кто-то был внутри.

Мы замерли в двадцати ярдах, заняв позиции за стволами деревьев. Барлоу собрался было что-то крикнуть, но дверь скрипнула и открылась сама.

Из домика вышли пятеро. Мужчины в потрёпанных, но тёплых куртках, с винтовками на плечах. Они не целились в нас, держа оружие просто на ремне, но их позы были собранными, готовыми ко всему. Они выглядели уставшими до предела, с впавшими глазами и обветренными лицами, но в их движениях не было агрессии. Скорее, осторожная надежда.