Рассвет ещё не наступил, но ночь уже теряла свою силу. Над Байкалом висела тяжёлая, сизая предутренняя дымка, плотная и неподвижная. Вода совсем не отражала небо. Она лежала тёмным пятном, матовым, безжизненным, чем-то похожим на выжженное стекло, и только в самом центре, далеко от берега, где заканчивалась мелководная прибрежная зона и начинались настоящие байкальские глубины, едва заметно дрожала поверхность. Там находилась точка, которую в эфире теперь называли просто «Ноль».

На северном склоне, в трёх километрах от воды, развернули полевой командный пункт. Его составляли две большие брезентовые палатки с усиленными дугами из стального профиля, дизельный генератор в металлическом кожухе, который тихо тарахтел на холостых оборотах и давал ток на аппаратуру, антенны спутниковой связи на треногах, мобильный гидроакустический пост с кабельной катушкой и столы с мониторами, закрытые с ночи брезентом от конденсата. Воздух вокруг пах гарью, дизельным выхлопом и кислым, едва уловимым, что осталось после термобарических ударов. Этот запах въедался в одежду, в кожу,.

Орефьев стоял чуть в стороне от общей суеты, у кромки каменного уступа, и смотрел вниз, на берег. Его группа была сведена к охране периметра и резерву. Решения принимали другие люди, и его задача теперь сводилась к тому, чтобы наблюдать, докладывать и не мешать.

На складном металлическом столе под навесом лежала крупномасштабная карта акватории. Поверх неё была расстелена прозрачная полиэтиленовая плёнка с нанесёнными маркером кругами, обозначающими зоны контроля. В центре красным крестом отмечена точка «Ноль». От неё расходились концентрические зоны, подписанные мелким почерком с указанием дистанций в метрах.

Полковник Жарков стоял у стола, опёршись кулаками о край. Китель его был расстёгнут на верхних пуговицах, под глазами были видны синяки после бессонной ночи. Рядом с ним находился Воробьёв, неподвижный и немного задумчивый. Он не опирался на стол, а стоял чуть позади, с прямой спиной, держа руки в карманах, и смотрел на карту с таким видом, словно она была просто картиной на стене, а не оперативным документом, по которому через несколько минут предстояло принимать решения. Чуть поодаль стояли двое учёных в защитных костюмах с нашивками, на которых Орефьев смог прочитать только аббревиатуру, и офицер в форме со стороны Космических войск, которого майор видел впервые. На планшете офицера мерцала орбитальная схема с движущимися метками.

Герман прислушался к разговору у стола.

— Время до выхода самолёта? — спросил Жарков, не поднимая головы от карты.

— Семь минут до входа в район, — ответил офицер, сверившись с планшетом. — Борт, Ил-76МД-90А, идёт с северо-востока. Высота три тысячи пятьсот, скорость около двухсот восьмидесяти. Позывной «Аист-один».

— Репер?

— Гидроакустический буй «Ноль» работает устойчиво. Частота стабильна. Оператор на месте, готов.

За столом с аппаратурой сидел старший лейтенант связи. Наушники были плотно прижаты к ушам, а перед ним находился монитор с бегущими линиями акустического сигнала. Его пальцы двигались по клавишам ровно, без суеты, с методичностью человека, который делал это много раз и давно перестал нервничать. А иначе нельзя.

— Акустический канал чист, — объявил он спокойно. — Фоновый шум ниже вчерашнего уровня. Пульсация поверхности минимальная.

Один из учёных, тот, что ростом повыше, с залысиной и сползающими на нос очками в толстой оправе, наклонился ближе к монитору.

— Это после удара, — произнёс он тихо. — Термобарика прибила поверхностную активность. Но глубина вполне способна сохранять структуру. Нам неизвестно, на какой именно глубине происходит основная аккумуляция.

Воробьёв повернул голову к нему.

— Вы вчера говорили, что объект на дне не обычный метеорит. Поясните.

Учёный снял очки и неторопливо протёр стекло рукавом. Это была привычка, жест машинальный, не связанный с тем, нуждались ли стёкла в протирке.

— Космические службы передали данные по входу в атмосферу, — проговорил он, не торопясь. — Траектория не баллистическая. Угол захода слишком пологий и слишком точный. Скорость не соответствовала характеристикам обычного болида, тем более такого размера. Объект не дробился при прохождении плотных слоёв атмосферы, хотя должен был. И торможение перед входом в воду оказалось частичным. Не случайным замедлением от атмосферного сопротивления, а именно частичным. Как будто что-то внутри его контролировало.

— Что значит контролировало? — сухо спросил Жарков, решив уточнить.

Говорил он ровно, без эмоций, но Орефьев, знавший уже этот голос достаточно, понял, что полковника вопрос задел.

Учёный снова водрузил очки на нос, облизав губы.

— Мы не знаем точно. Объект может быть искусственным. Возможно, фрагментом какого-то аппарата. Возможно, автономным устройством. Не исключено, что функционирующим. Слово «спящий» здесь было бы технически некорректным, поскольку предполагает сознательное состояние покоя, но для общего понимания картины это слово подходит лучше других.

— Спящий, — повторил Жарков с интонацией, в которой смешалось что-то похожее на горькое веселье. — Он уже проснулся.

Орефьев слушал молча, не вмешиваясь. Он уже видел достаточно, и ему не требовались гипотезы, чтобы понимать масштаб. Всё, что он видел за прошедшие сутки, укладывалось в одну простую формулу: нечто попало в озеро, нечто изменяло всё вокруг себя, и это нечто было не камнем.

В эфире послышался голос пилота.

— «Купол», я «Аист-один». Вхожу в район. Высота три тысячи пятьсот. Готов к сбросу.

Жарков разогнулся и кивнул офицеру.

— Подтвердить координаты.

Офицер Космических войск ткнул пальцем в планшет.

— Сброс в точке «Ноль-один», удаление от центра тысяча восемьсот метров, азимут северо-восток. Баллистика рассчитана. Ветер учтён.

Полковник взял микрофон.

— «Аист-один», подтверждаю точку «Ноль-один». Работать по плану. После отделения, уход на север.

— Принял, «Купол». Выполняю.

Орефьев поднял бинокль. Высоко в сереющем небе появился тёмный силуэт. Ил-76 шёл ровно, без крена, без каких-либо манёвров. На фоне бледнеющего восточного горизонта он выглядел чёрным, почти нереальным, как вырезанная из картона фигура. Очень большой самолёт, но с такой высоты он казался маленьким и медленным.

Секунда. Две. Из хвостовой части самолёта отделился предмет. Прямоугольный контейнер с характерными пропорциями. Не грузовой мешок, а именно контейнер, с жёсткими стенками. Он пошёл вниз быстро, с ускорением, потом за ним раскрылись парашюты. Белые купола на сером фоне неба выглядели почти красиво, и совсем не вязались с тем, что было внизу.

— Есть отделение, — объявил оператор. — Время ноль-пять-ноль-четыре.

Контейнер снижался довольно медленно под куполами, постепенно смещаясь по ветру. Орефьев следил за ним в бинокль. Белые купола поочерёдно сворачивались, ступенями, и последний отстегнулся уже в метрах тридцати над водой. Контейнер вошёл в Байкал. Вода приняла его с тяжёлым плеском. Брызги поднялись на несколько метров, и поверхность озера в месте входа дрогнула. Но не так, как от обычного удара, а как-то иначе. Плёнка, которая ещё сохранялась на поверхности ближе к центру акватории, пошла мелкими сокращениями, как живая ткань, получившая укол. На мгновение показалось, что она пытается сомкнуться вокруг места входа.

— Вход в воду, — проговорил оператор, подтверждая. — Время ноль-пять-ноль-девять.

Контейнер исчез под поверхностью. Несколько секунд ничего не происходило, а потом на мониторе появилась первая отметка.

— Герметизация снята, — чуть громче произнёс оператор, глядя на экран. — Аппарат переведён на автономный режим. Контакт устойчивый.

Воробьёв сделал шаг к монитору.

— Скорость?

— Набирает. Десять узлов. Двенадцать. Идёт на погружение.

Орефьев перевёл бинокль с неба на воду. Точка входа слегка вспухла и опала. Жёлтый пар над центральной частью акватории никуда не делся, он по-прежнему висел неподвижным столбом. Плёнка вокруг места погружения начала пульсировать чаще и быстрее, как будто реагируя на присутствие чего-то нового.

— Он проходит поверхностный слой, — пробормотал учёный с очками, не отрываясь от монитора. — Если коагулянт начнёт работать на этой глубине, то мы увидим реакцию почти сразу.

— Если сработает, — произнёс Воробьёв без выражения.

Жарков ничего не сказал. Он стоял и смотрел на экран, и его лицо было совершенно непроницаемым.

Оператор продолжал докладывать тихо, ровно, почти монотонно, перечисляя цифры:

— Глубина двадцать метров. Сорок. Шестьдесят. Связь устойчивая. Шум в пределах нормы. Скорость снижения стабильна.

Один из учёных, второй, молчавший до этого, тихо переговаривался с офицером. Орефьев расслышал только фрагменты. Что-то про давление воды на глубине, про расчётный порог, про допуск корпуса. Видимо, они беспокоились о целостности аппарата.

— Восемьдесят метров. Сто. Сто двадцать. Боковой сонар включён.

На другом мониторе появилось изображение. Тёмное, зернистое, с трудом читаемое, но Орефьев разглядел на нём полосы слоёв воды и тёмное пятно в нижней части, неровное по форме.

— Фиксирую аномалию в подстилающем горизонте, — объявил оператор немного более оживлённо. — Полость на отметке сто восемьдесят пять, сто девяносто метров. Форма нерегулярная, диаметр порядка сорока метров. Это не природная структура. Стенки слишком ровные для трещинной аномалии.

«Здесь и ежу понятно, что не природная», — подумал Герман.

Учёный с очками повернулся к Жаркову.

— Это оно. Там должен находиться фрагмент объекта. Или то, что от него осталось после удара о дно.

— Понял, — коротко произнёс Жарков. — Оператор, продолжай.

— Глубина сто пятьдесят метров. Сто семьдесят. Скорость снизилась до пяти узлов. Аппарат переходит в режим финального спуска.

— Какое время до достижения цели? — спросил офицер.

— Ориентировочно три минуты. Может, четыре. Зависит от течений на глубине.

Жарков выпрямился, потёр ладонями лицо и посмотрел на Воробьёва. Тот стоял, не двигаясь, руки всё так же в карманах. Полковник чуть кивнул ему. Тот ответил тем же, молча.

— «Буран-один», — произнёс Жарков, не повышая голоса, не глядя на Орефьева, — вести визуальное наблюдение за поверхностью. Фиксировать всё.

Герман не ответил, потому что в этот момент оператор подал голос:

— Глубина сто восемьдесят. Приближаемся к зоне цели. Аномалия на боковом сонаре подтверждена. Дистанция до нижней границы пятнадцать метров.

— Готовность к запросу на подрыв? — спросил Жарков.

— Да. По программе, на глубине сто девяносто метров. Автоматическая инициация по сигналу контактного датчика или по командному импульсу.

— Запрос на командный импульс.

Полковник повернулся к Воробьёву.

— Ваше слово.

Мужчина вынул руки из карманов и сложил их перед собой. Помолчал секунды три, не больше, но Орефьеву эти три секунды показались долгими.

— Подтверждаю.

— Подтверждаю подрыв по командному импульсу, — бросил Жарков в микрофон. — Выполняйте.

Оператор коротко нажал что-то на панели.

— Есть команда. Программа принята. Три… два… один…

Ничего не произошло. По крайней мере, так казалось первые секунды. Не было никакой вспышки, которую можно было бы заметить с поверхности. Не было грохота. Не было того театрального взрыва, который приходит в голову, когда думаешь о подводном подрыве. Просто на мониторе оператора линия акустического сигнала резко дёрнулась вверх, потом вниз, и оборвалась.

— Детонация, — произнёс оператор тихо, как будто говорил сам себе.

Через секунду приборы показали скачок давления в придонном горизонте. Потом пошла волна, медленная по меркам взрывной гидродинамики, но ощутимая. Герман почувствовал, как под ногами едва заметно, но отчётливо дрогнула земля. Не поверхностная дрожь от работы генератора, а что-то, пришедшее из глубины, из-под воды, прокатившееся через породу и вышедшее наружу едва ощутимым вздрагиванием. Как далёкий гром, который слышишь не ухом, а чувствуешь телом.

— Сейсмика фиксирует импульс, — немедленно доложил офицер Космических войск, глядя в планшет. — Магнитуда ноль восемь.

На акустическом мониторе появилось искажение. Потом линия сигнала поползла вниз, к нулю.

— Давление в зоне цели нарастает. Сорок атмосфер. Пятьдесят. Шестьдесят. Сигнал от аппарата теряется.

Линия связи оборвалась. На мониторе осталась прямая.

— Потеря акустического канала, — произнёс оператор. — Время ноль-пять-двадцать-семь.

Тишина. Все, кто был под навесом, смотрели на воду или на мониторы, и никто ничего не говорил. Орефьев поднял бинокль и навёл его на центр акватории. Поверхность была тихой. Это длилось секунд пятнадцать, может, двадцать, он не считал.

Потом в центре озера, не там, куда вошёл контейнер, а именно там, где находилась точка «Ноль», поверхность пошла кругами. Не широкими, как от брошенного камня, а плотными, концентрическими, расходившимися точно от центра. После вода слегка просела, как будто её слегка втянуло вниз, и над образовавшейся впадиной поднялся воздух. Потом впадина медленно заполнилась, и поверхность выровнялась.

— Имплозия, — прошептал учёный с очками, и в его голосе прозвучало не облегчение, а нечто похожее на удивление, как будто он ожидал чего-то иного.

Через несколько секунд из центра поднялся мутный столб. Ил, пузырьки газа, тёмная взвесь, взбитая со дна давлением. Но жёлтого пара, который до этого стоял над точкой «Ноль» неподвижным столбом, не было. Просто мутная вода и пузыри.

— Давление схлопнуло полость, — ровно пояснил офицер. — Донные отложения обрушились. Засыпало структуру.

— Прекращение пульсаций? — спросил Жарков.

Оператор, снова взявшийся за наушники, помолчал несколько секунд, прислушиваясь.

— Низкочастотный фон упал значительно. Репер «Ноль» чистый. Пульсации на поверхности не фиксируются.

Орефьев смотрел в бинокль, как мутное пятно медленно расширяется, растворяясь в тёмной воде. Плёнка на поверхности в районе точки «Ноль» замерла. Потом медленно, неравномерно, она начала разрушаться по краям. Клочья разлетались, и под ними открывалась обычная байкальская вода, тёмная, глубокая, настоящая.

— Поверхностная плёнка распадается в центральном секторе, — произнёс он в рацию. — Активность снижается. Жёлтого пара нет.

— Принял, «Буран-один», — ответил штаб. — Продолжайте наблюдение.

Учёный с очками медленно выпрямился, сложил руки на груди и посмотрел на Жаркова.

— Это может быть стагнация, — сказал он осторожно. — Объект погребён под донными отложениями. Если коагулянт связал биологическую структуру вокруг него, распространение должно прекратиться. По крайней мере, из этой точки.

— По крайней мере, — повторил Воробьёв.

Жарков посмотрел на него.

— Вы в этом сомневаетесь?

Мужчина не ответил сразу. Он наблюдал, как мутное пятно на воде расходится и тает.

— Я в этом не уверен, — произнёс он наконец. — Это разные вещи.

Учёный решил уточнить свою мысль, видимо, почувствовав, что его слова были восприняты с излишним оптимизмом.

— Мы говорим о подавлении поверхностной активности. Это хорошо. Но объект находится на глубине около двухсот метров под слоем обрушившихся отложений. Его структура, если она сохранилась, не уничтожена. Мы её изолировали. Изоляция и уничтожение, это разные вещи.

— Насколько разные? — спросил Жарков, и в его голосе слышался оттенок усталости.

— Если изоляция устойчива, то принципиально разные. Если нет, то несущественно.

Жарков помолчал несколько секунд, глядя на карту.

— Мониторинг?

— Круглосуточный. Буй работает. Выставим дополнительные датчики вдоль периметра. Если будет восстановление активности, мы увидим признаки за несколько часов до появления на поверхности.

— Достаточно ли нескольких часов?

Учёный снова снял очки и протёр их.

— Нет, — ответил он просто.

Над восточным краем горизонта начала светлеть полоска неба. Серый переходил в бледно-голубой, и этот переход был медленным, почти незаметным, таким, каким бывает только настоящий рассвет над большой водой, без городских огней вокруг.

Жарков снял гарнитуру и положил на стол.

— Доклад в Москву. Объект в точке «Ноль» подвергнут глубинному воздействию. Детонация подтверждена. Поверхностная активность в секторе отсутствует. Акустический фон стабилен.

Он посмотрел на Воробьёва и добавил, но уже чуть тише:

— Пока.

Воробьёв кивнул.

— Пока.

Герман опустил бинокль и оглянулся на своих людей. Они стояли у машин внизу, у подножия склона, и с его позиции походили на маленькие фигурки. Медведев сидел на броне, опустив голову на руки. Жук с перебинтованным бедром стоял у переднего колеса и курил, не торопясь, глядя на воду. Серебряков, как обычно, занимался оружием, хотя стрелять уже было не в кого. Ахметов разговаривал с медиками у раскрытого борта санитарной машины. Они все выглядели так, как выглядят люди после ночи без сна и суток непрерывной работы. Устало, без лишних движений.

Орефьев поднял голову. Солнце показалось из-за хребта медленно, как будто не желая освещать то, что осталось внизу. Первые лучи легли на берег и сделали всё отчётливее, без скидок. Выжженная полоса, двести метров чёрного, мёртвого грунта. Скрученные жаром металлические столбы, похожие теперь на абстрактные скульптуры. Оплавленный асфальт с пузырями. Остатки заборов и кровли. Пепел, который смешался с влажной землёй и стал серой кашей. Там, где раньше находились дома, теперь ничего не было, кроме оснований стен и торчащей арматуры.

Вода у берега была мутной, густо окрашенной в серо-коричневый. На поверхности плавала мёртвая рыба. Белые брюха, повёрнутые к рассветному небу, сотни, может тысячи штук, байкальский омуль, сиг, хариус. От воды тянуло сероводородом, а также тяжёлым, органическим. Донные отложения после взрыва выбросило к поверхности, и всё это лежало теперь на виду. Орефьев смотрел на мёртвых рыб, и что-то внутри сжималось. Не от жалости, хотя была и жалость. Скорее, от понимания необратимости.

Голос оператора снова ожил.

— Фоновый шум стабилен. Изменений в акустическом спектре нет. Репер «Ноль» в норме.

— Хорошо, — произнёс Жарков, и это слово прозвучало без убеждённости.

Учёные заговорили снова, тихо, между собой, обращаясь друг к другу, а не к полковнику.

— Если траектория корректировалась, значит, была система наведения, — говорил один. — Система наведения предполагает источник команды. Либо это заложенная программа, автономная, либо это управление в реальном времени.

— Управление в реальном времени с какого расстояния? — отозвался второй.

Воробьёв услышал и повернул голову.

— Продолжайте.

— Мы проверяли данные радиолокации и инфракрасного наблюдения. В момент входа объекта в атмосферу не было никаких других объектов в зоне прямой видимости. Никакой материнской конструкции. Никакого ретранслятора. Либо управляющий источник настолько удалён, что задержка сигнала не позволяет говорить об управлении в реальном времени. Либо всё было запрограммировано заранее, без дистанционного контроля.

— Что это меняет? — спросил Жарков.

— Если это был автономный аппарат с заложенной программой, то мы имеем дело с устройством. Умным, возможно, но всё-таки устройством. Его можно остановить. Если управление велось извне, то всё усложняется.

Жарков смотрел на учёного несколько секунд.

— Вы лично склоняетесь к какому варианту?

— К первому, — произнёс учёный без особой уверенности. — Пока.

Это «пока» снова повисло в воздухе. Орефьев заметил, что Воробьёв при этом слове чуть поморщился.

Герман отошёл от стола и вернулся к краю уступа. Солнце поднималось, и свет становился ярче, острее. Он снова поднял бинокль. В акватории, там, где была точка «Ноль», вода оставалась чуть темнее, чем вокруг. Это могло быть иловым выбросом, а могло быть чем-то ещё. С поверхности не определишь.

Рация зашипела.

— «Буран-один», я «Гранит». Подтвердите визуальный статус акватории.

Герман нажал тангенту.

— «Буран-один». Поверхность спокойна. Пульсаций нет. Жёлтый пар в точке «Ноль» отсутствует. Периферийная плёнка распадается. Вторичных выбросов не наблюдаю.

Пауза.

— Добавь, что мониторинг продолжается, — произнёс Жарков, не оборачиваясь.

— Мониторинг продолжается, — послушно повторил Орефьев в рацию.

— Принято, «Буран-один». Конец связи.

Герман опустил рацию и поднял голову. Солнце уже полностью вышло над хребтом. Его луч скользнул по воде и ударил в глаза, резкий и неожиданный. Орефьев прикрылся ладонью, потом снова посмотрел на Байкал. Озеро выглядело почти мирным. Почти.

Снизу донёсся голос. Медведев что-то говорил Жуку, и тот качал головой. Потом лейтенант посмотрел наверх и увидел Орефьева. Ничего не сказал, а просто посмотрел, кивнул. Герман кивнул в ответ.

Воробьёв подошёл к нему. Он достал пачку сигарет, вынул одну, прикурил, сделал затяжку и выдохнул дым в сторону. Потом взглянул на озеро.

— Что вы думаете? — спросил он негромко.

Орефьев не торопился с ответом. Он вспомнил пляж в Сахюрте, крики, белые глаза, выжженный берег, удар под землёй. Вспомнил лицо Бакшеева в момент падения и лицо Ахметова, когда тот убрал руки от раны.

— Думаю, что мы сделали то, что могли сделать, — произнёс он наконец. — Остановили счёт.

Воробьёв сделал ещё одну затяжку.

— Вы верите, что это надолго?

Герман помолчал.

— Не знаю, — сказал он честно. — Я не учёный. Я умею удерживать позицию. Но позиции не держат вечно. Их либо снимают по приказу, либо теряют.

Воробьёв чуть повернул голову.

— Значит, вы не считаете это победой.

— Нет.

— А чем считаете?

Герман смотрел на тёмное пятно в центре акватории, на мёртвых рыб у берега, на выжженную полосу, которая теперь делила берег надвое.

— Считаю, что мы выиграли время, — произнёс он. — И заплатили за него озером.

Воробьёв не ответил. Он докурил, уронил окурок на камень, придавил носком. Потом развернулся и пошёл обратно к столу, где Жарков уже диктовал что-то в микрофон, и оператор сидел в наушниках. Спокойные линии сигнала бежали по мониторам.

Орефьев остался стоять у края уступа. Снизу снова послышался голос Дроздова, сердитый, привычный. Что-то про боекомплект. Потом голос Ахметова, ровный и спокойный. Потом тишина.

Он посмотрел на восток, туда, где солнце уже поднялось достаточно высоко и заливало хребет ласковым утренним светом. Где-то там, за хребтом, в Иркутске, просыпались люди, которые ещё не знали. Или уже знали что-то, по слухам, по обрывкам новостей, по закрытым группам в мессенджерах, где гуляли расплывчатые видео и путаные тексты. Но полностью, во всей полноте, не знал никто, кроме тех, кто был здесь.

Рация зашипела снова, и голос штаба попросил подтвердить координаты ближайшего поста наблюдения. Орефьев ответил, назвал цифры, выслушал подтверждение. Потом убрал рацию.

Байкал лежал внизу, огромный и тёмный, и на его поверхности не было уже ни плёнки, ни жёлтого пара, ни тех белёсых разводов, что ещё несколько часов назад ползли от берега к берегу. Только мутная полоса у кромки воды и мёртвая рыба, которая покачивалась на мелких волнах с видом полного равнодушия к тому, что с ней случилось.

Наблюдение продолжалось.