Виктор опустил стекло, но облегчения не пришло. В салон бил горячий воздух, который вроде бы обдувал, но все равно было жарко. Майка прилипла к спине, а под задницей, казалось, образовалось целое небольшое озеро.

Мужчина покосился в сторону, где на соседнем сиденье находилась жена. Света решила, что комфорт предпочтительней, чем сидеть потной, поэтому стянула майку, оставшись в лифе чёрного купальника. Но даже так капли пота стекали по её незагорелой коже, скапливаясь между грудей. Она не обращала внимания на проносившийся пейзаж, уставившись в смартфон, водя пальцем по экрану.

— Ну и жара, — произнёс Виктор, утерев ладонью пот со лба. — Как приедем, сразу нырну в воду.

Ему никто не ответил. Тогда он бросил взгляд в зеркало заднего вида на дочку, четырнадцати лет. Машка играла в планшете или слушала музыку, но что-то определённо доносилось из наушников.

— Ещё бы пивка, холодненького.

— Какое тебе пиво? — оторвалась на секунду Света. — Ты за рулём.

— Да я так, просто.

— Приедешь домой, тогда и пей своё пиво.

— Серьёзно?

— Угу. Только спать будешь отдельно. Не хочу нюхать твой перегар.

— Так, а где же спать?

Он мысленно прикинул, хотя и без того было ясно, что негде. Двушка, в одной Машка, а в зале они.

— Не знаю. Можешь на кухне, или на балконе. Сейчас тепло, так что не замёрзнешь.

— Ну нормально.

— А как ты хотел? Тебе удовольствие, а мне страдать от тебя.

Виктор ничего не ответил, продолжая смотреть перед собой. Машин, кстати, было довольно много, и все ехали вперёд, к озеру. Наверное, там людей сегодня был полон пляж.

Он протянул руку, включил радио, но не поймалось никакой волны, как это не удивительно. Ехать было скучно, каждый занят своим делом. С другой стороны, осталось совсем немного. Может, километров двадцать.

Их обогнал сверкающий хромом внедорожник на огромной скорости. Внутри, как заметил мужчина, помимо водителя, сидело несколько девушек. Из салона доносилась громкая музыка. Какие-то дурацкие басы, от которых дрожал мозг. Навстречу тащился лесовоз и водитель разговаривал по телефону.

Виктор, скучая, вновь покосился на жену, задержав взгляд на полных грудях, подумав, что давно у них не было секса. Наверное, месяц или два. Он как-то пытался настаивать, но Света сослалась на возраст и какие-то там гормоны. А какие гормоны, если ей только тридцать восемь?

«Может, завела кого? — промелькнула неприятная мысль. — Да нет, вряд ли. Она же работает. Много».

Виктор разозлился на себя от дурацких мыслей. Чего только не придёт в голову от скукоты. И ведь теперь не избавиться от этого. Некий червячок сомнения будет сидеть глубоко и время от времени напоминать о себе.

Мужчина сбавил скорость, направляя автомобиль к повороту, где уже по идее тянулась прямая дорога, но его ждала неожиданность. Он даже не поверил в то, что увидел.

— Что это?

Света оторвалась от телефона и поглядела на мужа, а потом и через лобовое стекло.

— Военные что ли? — спросила она.

И действительно, в паре сотен метров находился блокпост, возле которого стояло куча автомобилей. Точнее, их всех разворачивали, не позволяя проехать дальше.

— Пожар, как в прошлом году, может? — предположила супруга.

— Да не знаю, — качнул головой Виктор. — Вроде дыма не видно.

— Тогда авария?

Мужчина скинул скорость до минимума, пристраиваясь за тем самым внедорожником, который обогнал их ранее. Он заметил солдат с оружием, какой-то военный транспорт. Что это было конкретно, он не знал, так как в армии не служил и никогда техникой не интересовался.

— Пап, что это? — послышался с заднего сиденья голос Машки.

Дочка вынула наушники и тоже смотрела на блокпост.

— Да не знаю я. Но кажется, дальше не пропускают.

— Что за бред! — возмутилась Света.

Она недовольно провела ладонью по груди, стирая пот.

— Небось какие-то дурацкие учения!

— Да вряд ли на учения стали бы громоздить вон столько блоков, — возразил супруг. — Да и техники нагнали кучу.

Мужчина притормозил перед бетонными блоками, выстроившимися в шеренгу поперек дороги. Асфальт здесь был уже не таким раскаленным, так как его затеняли высокие сосны, но воздух все равно стоял неподвижный и густый. Справа, в кювете, лежал перевернутый дорожный знак, а чуть дальше, в тени деревьев, темнели угловатые силуэты машин. Виктор не разбирался в военной технике, но то, что он видел, точно не было мирным. Массивные колеса, толстая броня, какие-то башни с длинными стволами.

К его окну подошел солдат. Парень был молод, лет двадцати, не больше, но лицо у него было суровое, а на плече висел автомат с каким-то странным прицелом.

— Разворот, — коротко бросил солдат, даже не глядя в салон. — Дальше проезда нет.

— Как это нет? — возмутился Виктор, постаравшись, чтобы голос звучал уверенно. — Мы на Байкал едем. До пляжа километров двадцать осталось. Что там, пожар? Авария серьезная?

Военный наконец посмотрел на него. Взгляд был пустой, и в нем не было ни капли сочувствия или желания вступать в дискуссию.

— Разворот, — повторил он тем же сухим тоном. — Машину не глушить. Руки на руле.

— Да вы что! — не выдержала Света, подавшись к мужу, чтобы было лучше видно. — Мы почти час ехали, жара, ребенок в машине. Объясните, что происходит!

— Разворот, или открою огонь на поражение. Понятно?

Света испуганно втянула голову в плечи и замолчала. Виктор сглотнул, чувствуя, как по спине бежит холодная струйка пота, совершенно не связанная с жарой. Он кивнул, хотя солдат уже отвернулся, переводя внимание на следующий автомобиль.

Мужчина выжал сцепление и включил заднюю передачу. «Киа» послушно пополз назад, лавируя между машинами, которые так же молча и покорно разворачивались.

Водитель сверкающего внедорожника, который недавно обогнал их, теперь нервно курил, опираясь локтем на крышу своего автомобиля. Его девушки в салоне притихли, и музыка больше не гремела.

— Пап, а почему нас разворачивают?

— Не знаю, — буркнул Виктор, крутя баранку. — Наверное, правда пожар. Лес горит, дымом все закрыло, вот и перекрыли трассу.

— Но дыма же нет, — возразила дочь, глядя в окно.

— Значит, где-то в другом месте. Может, на перевале.

Виктор сам не верил в свои слова. Он смотрел в зеркала, на бетонные блоки, на солдат, которые теперь казались ему чужими и враждебными. Он вспомнил про учения, про аварию, но ни одно из этих объяснений не вязалось с видом тяжелых бронированных машин и настороженными лицами военных.

Он уже почти завершил маневр, выруливая на встречную полосу, когда небо вдруг разродилось звуком. Гул нарастал стремительно, превращаясь в оглушительный, физически ощутимый рев. Виктор инстинктивно вжал голову в плечи, а Света тихо вскрикнула и схватилась за ручку над дверью.

— Господи! Что это?

Над самой дорогой, буквально в пятидесяти метрах от земли, пронесся вертолет. Это был не гражданский, не тот, что иногда летали над тайгой, перевозя туристов. Эта машина была огромной, темно-зелёной, с хищным, обтекаемым фюзеляжем. Она прошла так низко, что Виктор успел разглядеть детали. Под короткими крыльями вертолета висели серые цилиндры, похожие на огромные банки, а в носовой части была установлена какая-то массивная пушка.

Вертолет накренился, заложил крутой вираж и ушел в сторону озера, оставляя за собой тяжёлый гул и едкий запах керосина. В салоне «Киа» повисла тишина, нарушаемая лишь ровным урчанием двигателя.

— Что это было? — дрогнул голос Светы.

Она смотрела в небо, туда, где уже не было видно вертолета, и ее пальцы побелели от напряжения.

— Господи! Я чуть не описалась!

— Вертолет, — хрипло ответил Виктор.

— Я видела, что вертолет! Я про оружие! У него под крыльями ракеты! И пушка! Зачем им ракеты на Байкале? Против кого?

Муж не ответил. Он смотрел на дорогу, на асфальт, который теперь казался ему не просто горячим, а каким-то враждебным. Мысль о том, что он только что видел боевую машину в полном вооружении, летящую над мирной трассой, не укладывалась в голове. Ракеты. Возможно, противотанковые, судя по размеру, хотя это было не точно. Пушка. Зачем?

— Пап, ему же кого-то бомбить надо, — тихо сказала Машка.

Она больше не смотрела в планшет. Экран погас, и девочка сидела, прижавшись к спинке сиденья, обхватив колени руками.

— Раз у него ракеты, значит, он летит стрелять.

— Машка, не неси чушь, — огрызнулся Виктор, сам пугаясь своей раздражительности. — Учения. Точно учения. Сейчас лето, армия тренируется.

— Учения не проводят с настоящими ракетами над жилыми поселками, — упрямо возразила дочь.

— Много ты знаешь, сопля! Начиталась небось в своём дурацком интернете!

Виктор замолчал. Он нажал на газ, и «Киа» уверенно побежал назад, в сторону Иркутска. В зеркале заднего вида блокпост быстро уменьшался, пока не скрылся за поворотом. Солнце продолжало палить, сосны мелькали за окном, но дорога теперь казалась бесконечной и пугающей.

Света молчала. Она натянула свою легкую майку, хотя жара никуда не делась. Теперь ей было не до комфорта. Она смотрела в окно, но не видела пейзажа. Ее мысли, наверное, были о том же, о чем и его. О том, что они ехали на отдых, к чистой воде и теплому песку, а развернули их так, словно они пытались прорваться на войну.

— Витя, — проговорила она наконец, не поворачивая головы. — Давай не будем больше сюда ездить.

— Куда?

— На Байкал. Давай поедем куда-нибудь еще. На Телецкое. Или вообще на море, на Кубань.

— Хорошо, — кивнул Виктор, не отрывая взгляда от дороги. — Поедем на море.

Он не знал, что в двадцати километрах от них, там, куда они так стремились попасть, уже не было ни чистого песка, ни теплой воды. Там, где должен был быть пляж, сейчас ползла по гальке белесая, студенистая масса, поглощая все на своем пути, а над ней кружили такие же вертолеты, только стреляли они не по учебным целям. Но мужчина этого не знал. Он просто ехал домой, думая о том, что нужно будет купить пива, и надеясь, что этот странный день скорее закончится.

***

Капитан Филинов поправил гарнитуру, прижав её плотнее к ушам, чтобы заглушить непрерывный, вибрирующий на низких частотах гул двух турбин ВК-2500.

Ми-28Н, окрашенный в тусклый оливково-зелёный, чёрный снизу, который на этой высоте сливался с дымкой, шёл на эшелоне девятьсот, курсом два-семь-ноль, в сторону Байкала. Ручка циклического шага в правой руке казалась живой. Она мелко дрожала, передавая каждое изменение воздушного потока, каждое колебание несущего винта, и мужчина привычно, почти неосознанно парировал эти колебания лёгкими движениями кисти.

В переднем кресле штурмана-оператора, сидел старший лейтенант Верещагин, и его мир ограничивался экраном прицельно-пилотажного комплекса, где тепловизионная картинка отливала монохромной серостью, и пультом управления вооружением, закреплённым на правом подлокотнике.

В кабине кондиционер работал на пределе, но воздух всё равно был тяжёлым, и Филинов чувствовал, как капли влаги собираются у него на затылке, под шлемом, и медленно стекают по спине, впитываясь в комбинезон.

— «Шквал-один», я «Гранит», — затрещал голос в гарнитуре, чистый, с лёгкой металлической окраской, характерной для цифрового кодирования. — Подтвердите выход на рубеж.

Капитан нажал тангенту на ручке управления.

— «Гранит», «Шквал-один». Вышли на рубеж, высота девятьсот, курс два-семь-ноль, скорость двести сорок. До района цели восемь минут.

— Принял, «Шквал-один». Обстановка в районе применения уточнена. Цели, скопления заражённых и биологической массы на северном берегу, в секторах, не обработанных ствольной артиллерией. Координаты передам на борт. Применение, по усмотрению экипажа, приоритет, крупные скопления живой силы противника на открытых участках. Озеро не трогать. Повторяю, в воду не работать.

— Понял вас, «Гранит». Жду координаты.

Верещагин, не отрываясь от экрана, коротко бросил через плечо:

— Командир, у меня на тепловизоре уже видно. Внизу, в трёх километрах от берега, термические аномалии. Крупное пятно, метров двести в поперечнике. Похоже, они там собрались.

Мужчина чуть наклонил голову, пытаясь разглядеть что-то сквозь толстое бронестекло фонаря. Снизу простиралась тайга, густая, тёмно-зелёная, местами тронутая рыжими пятнами выжженной хвои. Между деревьями серой лентой тянулась трасса, и на ней, у развилки, виднелась россыпь мелких точек. Машины, палатки, фигуры людей. Чуть дальше, на голом каменном уступе, стояли четыре прямоугольные машины на шасси танка Т-72. Пакеты направляющих ТОС-1А были подняты под углом, и от них, даже с этой высоты, поднималась лёгкая дымка, остатки тепла после залпа. Капитан узнал эти машины сразу. «Солнцепёки». Он видел, как они работали ранее, как из их направляющих с рёвом вырывались ракеты, оставляя за собой огненные шрамы на берегу.

— Вижу батарею, — буркнул он. — «Печки» отработали. Смотри, у них за спиной сборный пункт. Автобусы, «Уралы», «скорые». Наши там крутятся.

Верещагин кивнул, хотя пилот этого не видел. Штурман был целиком поглощён своим экраном.

— Вижу. У них периметр держат мотострелки. И СОБР, кажется, чёрные каски видны. Работают по одиночным целям, которые из леса лезут.

Филинов плавно перевёл машину в лёгкий крен, заходя на новый курс, чтобы обойти дым, который поднимался с выжженной полосы. Дым был густой, желтоватый, и он не хотел гнать его в воздухозаборники, так как фильтры и так работали на пределе, а забитый пылью компрессор мог привести к помпажу двигателей на самом неудобном моменте.

— «Шквал-один», «Гранит». Координаты целей в квадрате семь-восемь-четыре-два, семь-восемь-четыре-три и семь-восемь-четыре-четыре. Удаление от береговой линии, от ста до трёхсот метров. Местность, открытая, галечные пляжи, остатки построек. Цели, скопления заражённых, биологическая масса.

— Принял. Захожу на боевой.

Филинов отпустил тангенту и повернулся к Верещагину.

— Слышал? Три квадрата. Работаем по очереди. Сначала НАР, потом пушкой добиваем, если что останется. «Атаку» пока не трогаем, бережём для крупных целей.

— Понял, — кивнул штурман, и его пальцы уже бегали по тумблерам, вводя координаты, выбирая тип вооружения, проверяя системы наведения. — Включаю блоки. Б-8В20, С-8ОФП. По двадцать ракет в каждом.

Под крыльями Ми-28 висели пусковые блоки. Филинов почувствовал, как машина чуть изменила центровку. Теперь она была тяжелее на крылья, и ручка чуть потяжелела в руке. Он компенсировал это лёгким движением триммера, и вертолёт снова пошёл ровно.

Снизу, под ними, проплывали последние отроги Приморского хребта. Тайга расступалась, уступая место каменистым осыпям, редким соснам, прижавшимся к скалам, как пьяные к забору. А дальше начинался берег, тот самый, о котором мужчина слышал по рации, когда они сидели в казарме и ждали подъёма по тревоге. Выжженная полоса. Чёрная, мёртвая, шириной в двести метров, там, где работали «Солнцепёки». Земля оплавилась, превратилась в стекловидную корку, и на ней не было ничего, ни деревьев, ни камней, ни следов биомассы. Всё выгорело дотла.

Но дальше, за этой чёрной полосой, начиналось другое. Капитан наклонился вперёд, вглядываясь сквозь бронестекло. Там, где «Солнцепёки» не достали, берег был покрыт чем-то белёсым, студенистым. Масса ползла по гальке, по остаткам причалов, по обломкам деревянных построек, и она шевелилась, медленно, ритмично, как дышащая ткань. По её поверхности пробегали волны сокращений, и каждая такая волна продвигала край плёнки на несколько метров ближе к воде. И по этой массе, прямо по ней, как по дороге, шли они. Заражённые.

Даже с девятисот метров Филинов видел их. Маленькие фигурки, двигающиеся рывками, неестественно, как марионетки на ослабших нитях. Они шли плотными группами, по десять, по двадцать, по тридцать человек, и все двигались в одну сторону, на север, в сторону трассы, в сторону сборного пункта, который Филинов видел минуту назад.

— Вижу, — тихо произнёс Верещагин, и в его голосе не было ничего, кроме сосредоточенности. — Первый квадрат. Скопление, человек шестьдесят, может больше. Идут по гальке, в ста метрах от кромки биомассы.

— Принял. Заходим с севера, против солнца. Снижаюсь до четырёхсот, скорость двести. Курс на цель.

Он плавно потянул ручку на себя, и Ми-28 начал снижаться, набирая скорость. Турбины взвыли выше, вибрация усилилась, и кабина заполнилась тем особым, плотным гулом, который пилоты называли «рабочим рёвом». Вертолёт накренился, заходя на боевой курс, и в этот момент солнце ударило в бронестекло, и Филинов инстинктивно прищурился, поворачивая голову так, чтобы блик не слепил.

— Дистанция тысяча пятьсот, — доложил Верещагин. — Азимут два-семь-ноль. Цель в зоне поражения. Включаю пусковую.

Капитан кивнул. Его пальцы легли на гашетку управления вооружением на ручке циклического шага, и он почувствовал, как под ними щёлкнул микровыключатель. На приборной доске загорелся зелёный индикатор, оружие готово к применению.

— Вижу цель, — продолжал Верещагин. — Заражённые идут плотной группой. Биомасса в ста метрах левее. Работаем по людям.

— Понял. Разрешаю открытие огня. Залп.

Верещагин вдавил гашетку, и блок ожил, выплёвывая огненные стрелы одна за другой. Ракеты С-8ОФП пошли веером, оставляя за собой белые шлейфы дыма, и воздух вокруг вертолёта вздрогнул от ударной волны. Филинов почувствовал, как машина чуть приподнялась, словно сбросив с себя тяжесть, и он инстинктивно парировал это движение ручкой, удерживая вертолёт на заданной высоте и скорости.

Ракеты ушли вниз, и через секунду берег внизу вспыхнул. Взрывы пошли один за другим, плотной серией, только это были не обычные разрывы. Термобарические боевые части распылили облако аэрозоля, и спустя долю секунды его накрыла огненная волна, выжигая кислород, всасывая воздух внутрь ударной воронки. Галька взметнулась фонтанами пыли, и в этом аду начали мелькать фигуры, те самые, что шли плотной группой. Они падали, дёргались, поднимались, и снова падали, схлопнутые давлением, и капитан видел, как одна из фигур, женщина в красном купальнике, взлетела в воздух от прямого попадания и исчезла в облаке дыма, разорванная на куски.

— Есть накрытие, — доложил Верещагин. — Цель подавлена. Наблюдаю движение в следующем квадрате.

— Вижу. Заходим на второй. Пушку в работу.

Мужчина перевёл машину в новый вираж, и Ми-28 накренился, разворачиваясь носом к следующему участку берега. Там, на галечном пляже, среди обломков деревянных построек, двигалась ещё одна группа заражённых, человек сорок, может больше. Они шли медленно, цепочкой, и их белые лица светились в мареве, как фары в тумане.

Филинов, глядя на индикатор на лобовом стекле, довернул машину, совместив прицельную марку с толпой. Носовая тридцатимиллиметровая пушка 2А42 в установке НППУ-28 послушно отследила движение, и ствол нацелился на землю.

— Дистанция девятьсот, — доложил штурман. — Цель в зоне поражения. Включаю пушечное.

— Разрешаю, — коротко бросил Филинов.

Из носовой части вертолёта вырвался сухой, хлёсткий треск. Пушка заработала короткими очередями, по десять патронов, и каждая очередь поднимала фонтанчики пыли и вспахивала гальку. Заражённые падали, дёргались, поднимались, и снова падали, и пилот, глядя на это сверху, чувствовал, как в животе поднимается холодное, липкое чувство, которое он не мог назвать иначе как отвращением. Это не был бой. Это была санитарная работа.

— Есть накрытие, — доложил Верещагин. — Цель нейтрализована. Вижу движение в третьем квадрате.

— Принял. Заходим.

Ми-28 заложил новый вираж, и Филинов почувствовал, как перегрузка вдавила его в кресло. Внизу проплывал берег, выжженная полоса, остатки посёлка, биомасса, которая продолжала ползти, не обращая внимания на взрывы и стрельбу. Она была медленной, и капитан знал, что она не остановится, пока не достигнет трассы, пока не доберётся до сборного пункта, пока не найдёт новых носителей.

— Третий квадрат, — доложил Верещагин. — Скопление, человек тридцать. Идут по осыпи, в двухстах метрах от биомассы.

— Вижу. Работаем НАР. Залп.

Верещагин нажал гашетку, и под правым крылом вырвались огненные факелы, серией уходя вниз. Берег снова вспыхнул термобарическим пламенем, и в этом огне исчезли последние фигуры, которые шли к трассе.

— Есть накрытие, — доложил штурман. — Все цели подавлены.

— Принял, — кивнул пилот. — «Гранит», «Шквал-один». Задача выполнена. Три квадрата обработаны. Цели подавлены. Остатков не наблюдаю.

— Принял, «Шквал-один», — ответил голос в гарнитуре. — Возвращайтесь на базу. «Шквал-два» продолжает работу в соседнем секторе.

— Понял, — ответил капитан. — Возвращаемся.

Он развернул машину, и Ми-28 заложил плавный вираж, уходя от берега, в сторону хребта. Внизу проплывала выжженная полоса, сборный пункт, батарея «Солнцепёков», и мужчина видел, как солдаты машут им руками, приветствуя, и он коротко кивнул, хотя они этого не могли увидеть.

Верещагин откинулся на спинку кресла, и Филинов услышал, как тот тяжело выдохнул в гарнитуру.

— Ну и денёк, — тихо произнёс штурман. — Ну и денёк, командир.

Пилот не ответил. Он смотрел вперёд, на тайгу, на серую ленту трассы, на далёкие сопки, и думал о том, что денёк действительно выдался хреновый. И что это ещё не конец.

***

На земле, у развилки, где сходились три дороги, тяжёлые огнемётные системы ТОС-1А «Солнцепёк» ждали своего часа.

Четыре машины на танковых шасси стояли в ряд, с поднятыми под углом пакетами направляющих, и выглядели они не как оружие, а как что-то культовое, жертвенное, ритуальное, будто чугунные идолы, развёрнутые лицами к приближающемуся врагу. Воздух вокруг них дрожал от жара, и дизельный выхлоп мешался с запахом горелой травы, а ещё химического и сладковатого, что шло от зарядов в направляющих.

Старшина Мелехин, командир первого расчёта, стоял у своей машины и вытирал лицо рукавом. Ему было сорок три года, и из этих сорока трёх он двадцать два провёл в армии, пройдя путь от рядового наводчика до командира расчёта, и за эти двадцать два года он видел много такого, о чём предпочитал не рассказывать. Но то, что происходило сейчас, не укладывалось ни в какие рамки. Никакой подготовки к этому не было. Никаких учебников, никаких наставлений, никаких даже инструкций.

Рядом, с выносным пультом, находился наводчик, рядовой Титов. Парню было двадцать лет. У него было бледное, веснушчатое лицо и светлые, почти белые ресницы, и он держал бинокль обеими руками, потому что руки тряслись. Мелехин это видел, но ничего не говорил. У него, честно говоря, у самого руки тряслись, когда он первый раз стрелял боевыми, двадцать лет назад. Это пройдёт. Или не пройдёт, но тогда и говорить уже будет не о чем.

— Цель в квадрате семь-восемь-четыре-два, — доложил Титов, и голос парня дрогнул на последней цифре. — Дистанция два-пять-ноль-ноль.

— Принял, — буркнул Мелехин.

Он повернулся к заряжающему, ефрейтору Астафьеву, который проверял направляющие. Тот был кругл, добродушен, и его лицо, покрытое слоем пыли и копоти, выражало ту непробиваемую невозмутимость, которая свойственна людям, привыкшим иметь дело с тяжёлым железом и большими калибрами.

— Готовы? — спросил Мелехин.

— Так точно, — ответил Астафьев и хлопнул ладонью по надгусеничной полке, как хлопают лошадь по крупу.

Мелехин нажал тангенту рации.

— «Купол», я «Печка-один». Готовность первая.

В динамике зашуршало, захрипело, потом прорезался голос, далёкий, искажённый помехами, но узнаваемый.

— «Печка-один», я «Купол». Ожидайте.

Мелехин ждал. Он стоял у машины, под этим жарким солнцем, и смотрел на восток, туда, где над лесом поднимался странный, белёсый туман. Не дым, не пар, а именно туман, густой, студенистый, который полз по верхушкам деревьев и пожирал небо.

Старшина смотрел на этот туман и думал о жене Наде, которая осталась дома, в военном городке под Читой, и ждёт его звонка, и не дождётся, потому что связь давно легла. А ещё он думал о сыне Стёпке, которому через месяц семь лет, и который хочет велосипед на день рождения, красный, с фонариком, и мужчина уже присмотрел один в магазине, на Советской. Он даже отложил деньги, и теперь думал о том, увидит ли он вообще этот магазин, эту улицу, этот город.

«Гребаные события», — подумал он с какой-то тоской.

Рация ожила.

— «Печка-один», я «Купол». Цель подтверждена. Разрешаю огонь.

Старшина сглотнул. Горло было сухое, как наждак.

— Принял. Огонь.

Он поднял руку и резко опустил. Титов нажал кнопку пуска.

Машина дёрнулась всем корпусом, и из пакета направляющих с ревущим, раздирающим воздух грохотом вырвались ракеты. Полпакета ушло в небо, пятнадцать огненных хвостов прочертили горизонт, и жар от стартов ударил в лицо. Мелехин непроизвольно зажмурился, и на мгновение ему показалось, что весь мир состоит из этого грохота, из этого жара, из этого рёва, и больше ничего нет, ни неба, ни земли, ни сосен, ни трассы, ни Нади, ни Стёпки.

Потом он открыл глаза. Там, на востоке, куда ушли ракеты, вспыхнуло. Не огнём, а чем-то большим, чем огонь, чем-то, что нельзя было назвать просто взрывом, потому что взрыв, это мгновение, а это продолжалось, нарастало, расползалось. Термобарические заряды превратили участок леса в ад. Воздух вспыхнул. Земля вспыхнула. Деревья, те, что ещё стояли, превратились в чёрные, обугленные палки, а потом и палки исчезли в слепящем, бело-оранжевом зареве. Ударная волна докатилась до позиций через несколько секунд, тугая, плотная, как стена воды, и Мелехин почувствовал, как она прошла сквозь него, сквозь одежду, сквозь кожу, сквозь кости. Зубы звякнули, и в ушах зазвенело тонко и пронзительно.

«Твою мать».

— Есть накрытие! — крикнул Титов, не отрываясь от бинокля. — Горит! Всё горит!

Старшина тоже поднял бинокль. Там, где минуту назад был лес с ползущей по нему белёсой дрянью, теперь пылало огненное озеро. Термобарическая смесь выжгла кислород на огромной площади, и всё, что было внутри этого периметра, погибло, сгорело, испарилось. Масса горела. Она горела с шипением, с треском, выбрасывая вверх столбы вонючего, жёлтого дыма, и мужчина на секунду почувствовал облегчение, физическое, мышечное, как будто кто-то снял с его плеч мешок с песком.

Но потом, за стеной огня, за дымом, он увидел, что масса всё ещё двигается. Не там, где попали ракеты, а дальше. Левее. И правее тоже. Она обходила выжженный участок, обтекала его, как река обтекает камень, и продолжала ползти вперёд. Мелехин опустил бинокль, и посмотрел на Титова. Титов посмотрел на него, и оба поняли одно и то же, хотя ни один не произнёс этого вслух. Они не остановили её. Они только замедлили.

Над всем этим, над блокпостом, над бегущими людьми, над горящим посёлком, над батареей «Солнцепёков», которые снова готовились к залпу, висело солнце, безразличное и раскалённое. Оно светило одинаково ярко на живых и на мёртвых, на бегущих и на тех, кто уже не мог бежать, на солдат у блокпоста и на заражённых, которые выходили из леса бесконечной, молчаливой цепью. Оно светило на белый «Киа-Сид», который полз по трассе на запад, увозя семью от Байкала, от пляжа, от всего, чего они хотели от этого дня. Оно светило на мальчика, который сидел на асфальте и гладил кота по имени Барсик, и ждал маму, которая не придёт. Оно светило на медика, которая стягивала окровавленные перчатки и натягивала новые, и не позволяла себе думать о том, что это не закончится, что раненых будет больше, что её рук, её знаний, её силы не хватит.

И на востоке, за стеной дыма и огня, масса продолжала ползти. Медленно, неотвратимо, безразлично ко всему, что люди бросали ей навстречу, к пулям, к ракетам, к огню, к воде. Она ползла, и лес перед ней редел, земля под ней менялась, и мир, тот мир, который знали все эти люди, все эти солдаты, врачи, пожарные, семьи в машинах, дети с планшетами и коты на руках, этот мир сжимался, отступал, уменьшался с каждым метром, который она проходила. И никто ещё не знал, можно ли его отстоять.