По улице летел тополиный пух, оседая на одежде, на волосах, ложась сантиметровым слоем у бордюров. Герман шёл по тротуару, не торопясь, сунув руки в карманы камуфляжных брюк. Он свернул с проспекта в переулок, где было тише и где старые пятиэтажки давали тень, и остановился у витрины.

Вывеска над дверью гласила: «Студия красоты Елена». Буквы золотые, на чёрном фоне, одна «н» чуть съехала вниз. За стеклом виднелись кресла, зеркала, полочки с флаконами.

Орефьев задумчиво провёл ладонью по голове. Волосы уже отросли. Он не стригся давно. Не до того как-то было. Особенно в последнее время. Поэтому, поколебавшись секунду, мужчина толкнул дверь и вошёл.

Внутри пахло лаком для волос, а также цветочным, приторным. Кондиционер гнал холодный воздух из-под потолка. За стойкой сидела девушка-администратор, молоденькая, с длинными наращёнными ресницами и телефоном в руках. Она подняла глаза, окинула его взглядом, задержавшись на камуфляже и берцах, и натянула профессиональную улыбку.

— Добрый день. Подстричься?

— Да.

— Одну секунду.

Она повернулась к двери подсобки.

— Наташ, выйди! Мужчина на стрижку!

Из подсобки донёсся стук, потом щёлкнул замок, и в зал вышла женщина. Ей было около тридцати двух, может, чуть больше. Невысокая, с собранными в хвост русыми волосами, в синем халате, под которым виднелась часть розовой футболки.

Парикмахер кивнула Герману на кресло.

— Присаживайтесь.

Он сел. Кресло мягко качнулось под его весом. Наталья накинула ему на плечи чёрную накидку, застегнула липучку на шее. Пальцы у неё оказались прохладные.

— Как стрижём?

— Под ноль.

Она чуть приподняла брови.

— Совсем?

— Совсем.

Наталья потянулась к полке, взяла машинку, щёлкнула, снимая насадку. Машинка загудела ровно, почти успокаивающе. Орефьев закрыл глаза на секунду, потом открыл и посмотрел в зеркало.

В отражении он разглядывал её лицо. Щёки и нос покрывала неровная краснота, кожа на скулах шелушилась, а лоб, там, где начинались волосы, выглядел так, будто его ошпарили кипятком и он только-только начал заживать.

— Неудачный отдых в Египте? — спросил он, кивнув на её отражение.

Наталья посмотрела на него в зеркало. Её рука с машинкой замерла на мгновение.

— Нет, — ответила она коротко. — Не в Египте.

Она провела машинкой от лба к затылку, и первая полоса волос упала на накидку.

— Я на Байкале была. С сыном. Когда упала эта штука.

Машинка продолжала равномерно гудеть. Наталья вела её ровными, привычными движениями, но голос чуть изменился, стал суше.

— Горячая вода с неба полетела. Или пар. Обожгла лицо, руки. Сын тоже обжёгся. Мы в машину успели сесть и уехать. До всего остального.

Она сделала паузу.

— Повезло.

Герман перестал улыбаться. Он смотрел на её отражение, на эти красные пятна, на шелушащуюся кожу, и перед глазами вспыхнула картинка, которую он гнал из головы уже несколько дней. Пляж. Тела. Белые глаза. Девушка в рваном сарафане с оскалившимися зубами.

— Да, повезло, — согласился он. — Действительно повезло.

Наталья вела машинку по его виску, аккуратно обходя ухо. Мелкие волоски сыпались на плечи и на пол, и тихое жужжание заполняло пространство между ними, заменяя слова, которые ни один из них не хотел произносить.

Она скосила глаза на его камуфляж. На шеврон на левом плече, на запылённые берцы.

— Вы там были?

Герман не ответил сразу.

— В новостях много военных показывали, — добавила она, проводя машинкой по затылку. — Техника, вертолёты. Говорили, что даже спецназ работал.

Он неопределённо хмыкнул, качнув головой, и Наталья тут же положила мягко ладонь ему на макушку.

— Не двигайтесь.

— Извините.

Она продолжила стричь.

В углу салона, на кронштейне, висел телевизор. Экран светился голубоватым, звук стоял негромко, и до этого момента Герман не обращал на него внимания. Но сейчас знакомые слова зацепили ухо, и он повернул голову, забыв о предупреждении парикмахера.

На экране появилось лицо диктора. Женщина средних лет, с аккуратной укладкой и выражением сдержанной серьёзности, которое бывает у людей, привыкших читать плохие новости профессиональным голосом.

«… по уточнённым данным Министерства здравоохранения, число погибших в результате событий на озере Байкал превысило восемьсот человек. Данные продолжают уточняться. Более трёхсот пострадавших, подвергшихся воздействию неустановленного биологического агента, находятся в состоянии комы в медицинских учреждениях Иркутской области и Бурятии. Медики отмечают, что после уничтожения биомассы, как её назвали специалисты, состояние заражённых резко изменилось. Агрессивное поведение прекратилось, пациенты утратили сознание и не реагируют на внешние раздражители. Врачи делают всё возможное для стабилизации их состояния…»

Машинка в руке Натальи замолчала. Она тоже смотрела на экран.

«… въезд в прибрежную зону озера Байкал закрыт. На всех подъездных дорогах установлены блокпосты. Режим чрезвычайной ситуации федерального значения продлён на неопределённый срок. Группы учёных из Российской академии наук и специалисты Министерства обороны проводят отбор проб воды, грунта и донных отложений. По предварительным данным, активность в зоне так называемой точки «Ноль» снизилась до фоновых значений, однако зона остаётся закрытой для любого доступа…»

Наталья нажала кнопку на машинке. Жужжание возобновилось. Она снова провела по его голове, но медленнее, чем раньше, и рука её едва заметно подрагивала.

Герман молчал. На экране сменился сюжет. Корреспондент стоял на фоне бетонных блоков, за которыми виднелись военные грузовики. Камера скользнула по колючей проволоке, по солдатам в масках, по знаку «Проезд запрещён».

Женщина выключила машинку, взяла щётку и стряхнула волосы с его шеи и плеч. Мелкие колючие обрезки посыпались на пол.

За окном салона проехал городской автобус. Синий, с рекламой на борту. Яркие буквы и фотография прозрачной воды, зелёных сопок, белого катера. «Отдых на Байкале. Незабываемые впечатления. Бронируйте сейчас».

Автобус остановился на остановке прямо напротив витрины. Двери открылись, вышли двое, зашла женщина с сумками. Двери закрылись.

Герман смотрел на рекламу. Наталья тоже.

Автобус тронулся и уехал, оставив после себя облачко выхлопа, которое медленно растворилось в тёплом воздухе.

Наталья сняла с него накидку, встряхнула, повесила на крючок. Орефьев провёл ладонью по голове. Гладко. Почти ничего не осталось, и лишь только лёгкая щетина под пальцами.

Он посмотрел на себя в зеркало. Лицо осунувшееся, вид не очень. Хотя глаза уже не красные от недосыпа, как это было в первые дни.

Наталья стояла рядом, чистя щёточкой машинку, ожидая, пока он поднимется.

Герман встал, одёрнул куртку. Полез в карман за деньгами, положил купюру. Администратор за стойкой взяла деньги, пробила чек и протянула ему сдачу.

Мужчина уже развернулся к двери, когда внезапно остановился.

— Наталья, — произнёс он её имя, прочитав на бейджике. — А вы во сколько заканчиваете?

Она посмотрела на него. Глаза у неё были светло-карие, и в них мелькнуло что-то. Может, настороженность или удивление, или и то и другое.

— А с какой целью интересуетесь?

Герман пожал плечами. Жест получился неловкий, совсем не командирский.

— Просто хотел проводить. Посидеть где-нибудь, если вы свободны, конечно.

Женщина молчала. Секунду. Две. Три. Администратор за стойкой опустила глаза в телефон, делая вид, что не слушает.

Наталья чуть наклонила голову, как будто прислушиваясь к чему-то внутри себя. Потом краешек её губ дрогнул.

— Почему бы и нет. В восемь.

Герман кивнул.

— Значит, до восьми?

— До восьми, — подтвердила она.

Он улыбнулся. Быстро, почти незаметно, и от этой улыбки его лицо изменилось, стало моложе на несколько лет.

— До восьми, — повторил он и вышел из салона.

Дверь закрылась за ним с мягким стуком. Колокольчик над притолокой звякнул.

Наталья стояла у своего кресла и смотрела сквозь витрину, как он идёт по тротуару. Прямая спина, широкие плечи, размеренный шаг. Солнце било ему в затылок, и обритая голова блестела.

Мужчина дошёл до перекрёстка, повернул за угол и исчез. Наталья опустила взгляд на пол. Мелкие русые волоски лежали вокруг кресла, как опавшая хвоя. Она взяла веник и начала сметать их в совок, привычными, механическими движениями, и на её лице, всё ещё покрасневшем, всё ещё шелушащемся, держалась полуулыбка, лёгкая, едва заметная, первая за эти дни.