Прошло чуть больше двух часов с того момента, как они откатились к развилке. Солнце уже висело гораздо ниже, но жара всё ещё не спала. Воздух над асфальтом чуть дрожал. Байкал больше не блестел. Он тлел.

Герман Орефьев стоял на высоте севернее Сахюрты, на голом каменном уступе Приморского хребта, где раньше туристы фотографировали закат. Теперь здесь развернули наблюдательный пункт. Бинокль, планшет с привязкой к ГЛОНАСС, громоздкий оптический дальномер 1Д14 на треноге. Внизу, в трёх с лишним километрах, лежал берег, изуродованный, чёрный, и по нему ползла белёсая масса, вздрагивая, как живая.

Она действительно дышала. Мужчина ловил себя на том, что считает пульсации. Раз, два, три. Потом волна сокращения пробегала по поверхности, и край плёнки продвигался ещё на пару метров. Там, где она касалась земли, трава мгновенно темнела, сжималась, уходила под слизь. Забор, который ещё час назад стоял у крайнего дома, уже накренился и растворялся, как сахар в кипятке.

Позади развернулась батарея. Четыре тяжёлых машины на шасси Т-72, прямоугольные пакеты направляющих, как челюсти, поднятые под углом. ТОС-1А. «Солнцепёки». Солдаты между собой звали их проще, «тосы» или «печки». На броне белели бортовые номера, краска слегка облезла, гусеницы покрывала пыль. Батарея стояла на обратном склоне, в четырёх с половиной километрах от берега, а свой НП Орефьев вынес на уступ, ближе к цели.

Командир батареи, майор артиллерии Головин, стоял рядом с Германом. Он был невысокий, плотный, с короткой стрижкой и круглым лицом. На шлеме закреплена гарнитура. В руках планшет с расчётами.

Чуть в стороне стояли двое гражданских в защитных костюмах, с нашивками какого-то научного центра. Их доставили вертолётом сорок минут назад. Один высокий, с лысеющей макушкой и бегающим взглядом, второй же пониже, с очками в толстой оправе.

И ещё двое. Полковник Жарков и тот самый человек в гражданском с вертолёта. Мужчина представился позже. Полковник ФСБ Воробьёв. Голос тихий, взгляд цепкий. Он не повышал тон, не командовал, а просто стоял и смотрел на озеро так, будто пытался разглядеть его в деталях.

— Майор, — позвал Жарков, глядя на Орефьева, — время пошло. Эвакуация почти завершена. Внизу остаётся только прикрытие и ваша группа. Нужно отрезать эту дрянь от трассы. Любой ценой.

Орефьев кивнул. Слово «любой» он уже сегодня слышал.

— Так точно.

Внизу, на шоссе, мотострелки и СОБР держали последний рубеж. Группа Германа разделилась. Медведев с Серебряковым занимали правый фланг, Жук с Копыловым прикрывали овраг, Ахметов остался у медиков, Дроздов работал с раненными.

Бакшеев лежал в чёрном мешке у борта санитарного «Урала». Его ещё не увезли. Некогда.

Орефьев поднял бинокль. Береговая полоса, от причала до первых домов, кишела заражёнными. Они шли плотной массой. Нет, не хаотично, а точно по невидимой сетке. В центре скопления над ними поднимался густой жёлтый пар. Он не рассеивался. Он держался столбом.

— Видите? — спросил один из учёных, тот, что с очками. — Концентрация летучих фракций растёт. Похоже на подготовку к выбросу. Если будет новый аэрозольный фронт, заражение уйдёт дальше по ветру.

— Ветер? — коротко бросил Головин.

— Запад-юго-запад, пять метров в секунду, — ответил оператор метеостанции.

— Дует с озера к берегу, — тихо пробормотал Жарков.

Головин кивнул.

— Работаем по Фазе один. Разрыв цепи. Две машины, по шесть. Остальные в резерве.

Он нажал тангенту.

— «Батарея-один», я «Купол». Подготовка к залпу. Цель номер один: береговая кромка, квадрат 78-42. Дальность три шесть ноль ноль. Угол возвышения по таблице номер четыре. Тип боеприпаса, термобарический. Подтвердить готовность.

В динамике зашуршали голоса.

— «Батарея-один», готовность первая.

— «Батарея-два», готовность первая.

Орефьев перевёл взгляд на Воробьёва. Фээсбэшник стоял спокойно, руки за спиной.

— Вы уверены, что это поможет? — спросил он негромко.

— Уверен, что иначе не поможет ничего, — ответил за него Жарков.

Воробьёв чуть кивнул.

— Главное, чтобы выжечь берег. В воду не бить. Объект на дне мы этим не достанем.

— В воду не бьём, — подтвердил со своего места Головин.

Жарков повернулся к Орефьеву.

— После первого залпа доклад в штаб. Москва на прямой линии.

Герман почувствовал, как внутри поднимается холод. Москва. Прямая линия. Кто-то там смотрит на монитор и ждёт, когда на берегу Байкала вспыхнет ад, сам находясь в безопасности.

— «Купол», — скомандовал Головин в эфир, — разрешение на огонь.

Короткая пауза.

— «Купол», я «Гранит». Разрешаю. Огонь.

Головин поднял руку.

— Огонь.

Машины дёрнулись. Ракеты вышли почти одновременно. Шесть огненных факелов с каждой пусковой, с рёвом, который прокатился по хребту и ударил в грудь. Воздух дрогнул.

Орефьев смотрел через бинокль. Первые ракеты легли на кромку берега. На долю секунды всё стало белым. Не красным, не оранжевым, а белым, ослепительным, как сварка в упор.

Сказать честно, ему до сих пор до конца не верилось во всё происходящее. Здесь, где нет войны, конфликтов, в мирном месте, где люди отдыхали, они наносили удары, стреляли, убивали. Всё казалось безумием, дурным сном, сюжетом для романа. Тем не менее, всё происходило в реальности.

— Внимание!

Потом ударила волна жара. Даже на высоте, в трёх километрах, майор почувствовал, как воздух стал плотным, тяжёлым. Грудь сдавило.

На берегу вспухло облако. Огненный шар, который не просто горел, а расширялся, заполняя пространство топливно-воздушной смесью. В следующую секунду произошла детонация.

Ударная волна пошла по земле, сметая всё. Слизь не загорелась. Она взорвалась изнутри. Влага внутри неё мгновенно превратилась в пар. Плёнка вспучилась, лопнула, разорвалась на куски. Белёсая масса взлетела вверх. Жёлтый пар вспыхнул вторичной волной. Пламя прошло сквозь облако, выжигая его.

Заражённые, которые шли впереди, просто исчезли. Не упали. Исчезли. Их тела распались под давлением и жаром. На краю зоны поражения несколько фигур ещё стояли, а потом их швырнуло назад, как тряпичных кукол.

— Есть накрытие, — произнёс Головин, не отрывая взгляда от прицела.

Орефьев опустил бинокль. Грудь болела, как после удара. Мужчина утёр мокрый от пота лоб, тяжело вздыхая. Кто бы мог ещё сегодня утром подумать, что произойдут такие события, в которых ему и его группе придётся участвовать.

— «Купол», я «Буран-один», — проговорил он в рацию. — Цель накрыта. Масса в секторе разрушена. Берег выжжен. Переноса огня на воду не требуется.

— Понял, — ответил Головин, стоя чуть позади.

Жарков уже говорил в свою гарнитуру, видимо, общаясь с начальством.

— Москва, докладываю. Первый залп. Эффект подтверждён. Поверхностная активность подавлена.

Воробьёв не говорил. Он смотрел вниз.

— Сколько градусов? — тихо спросил он у учёного.

— В эпицентре до тысячи пятисот. Может больше.

Орефьев снова поднял бинокль. Там, где была кромка берега, теперь лежала чёрная, остекленевшая полоса. Земля оплавилась. Деревянные строения исчезли, остались только искривлённые металлические каркасы. Слизь в этом секторе схлопнулась, превратившись в пепельную корку.

Но дальше, за пределами пятна, плёнка продолжала пульсировать. Она не отступила к воде. Она обтекала выжженный участок.

— Видите? — указал учёный. — Она обходит.

— У неё нет ног, — сухо ответил Жарков. — Так что обходить она будет долго.

— Она пойдёт по низинам, — предположил Орефьев. — По ручьям, по оврагам. И через заражённых.

Он переключился на частоту своей группы.

— «Буран-два», доложи обстановку.

Голос Медведева ответил сразу.

— «Буран-два» на связи. Перед нами чисто. Пятьдесят метров выжжено в ноль. Птицы падают, Палыч. Реально падают. Заражённых в секторе нет. Дышать тяжело.

— Не входить в мёртвую зону без масок, — напомнил Герман. — Ахмет, контроль дыхания у личного состава.

— Принял, — ответил Ахметов.

Головин повернулся к Жаркову.

— Фаза два. Смещение заслона?

Тот кивнул.

— Нужно закрыть шоссе. Они пойдут вдоль него.

— Тогда работаем тремя машинами. По восемь.

Он снова вышел в эфир.

— «Батарея», залп номер два. Цель номер два, полоса вдоль трассы. Ширина двести, длина тысяча двести. Интервал сорок секунд. Работать веером.

Ракеты ушли сериями. Внизу, вдоль шоссе, вспыхивали огненные пятна. Одно, второе, третье. Они накладывались, сливались в единую полосу пламени.

Жар поднимался стеной. Асфальт пузырился, лопался. Огненный столб над горящей трассой вздулся и создал мощный восходящий поток. Тяжёлый, раскалённый воздух пополз вверх, к склону, ломая прежнюю метеокартину и увлекая за собой клубы серого дыма. Ветер вдруг изменился. Порыв пошёл с юга, от берега к хребту.

— Ветер! — крикнул оператор метеостанции. — Двадцать градусов отклонение! Термальная тяга от пожара!

Головин сжал зубы.

— Дым пойдёт на нас и на колонну.

Орефьев уже говорил в рацию.

— «Буран-два», ветер сменился. Колонну уводить на западный отрог. Повторяю, на запад. Пехота, закрыть тыл. Огонь по одиночным.

— Принял! — отозвался Медведев.

В эфире заговорили сразу несколько голосов.

— «Сокол», двигаем автобусы!

— «Вихрь», прикрываем правый!

Снизу донёсся гул двигателей. Герман видел, как автобусы с эвакуированными уходят по грунтовке, поднимая пыль. Дым накрыл первую линию прикрытия.

— Фильтры! — орал кто-то внизу.

— Глаза жжёт, мать его!

— Не снимай маску!

Головин скомандовал:

— После этого залпа, пауза. Ждём стабилизации ветра.

Воробьёв подошёл ближе к краю уступа, чуть приподнимаясь на носках, будто хотел разглядеть что-то впереди более отчётливо.

— Если ветер закрепится, то придётся переносить огонь глубже, — произнёс он.

— Глубже — это завод, — ответил Орефьев. — Там низина. Они туда стягиваются.

Он видел это. Через бинокль было прекрасно видно, как масса в районе старого лесопильного завода сгущается. Заражённые собирались плотным кластером, будто их тянуло туда. Жёлтый пар там был гуще всего.

— Они готовят новый выброс, — прошептал учёный.

— Не «они», — тихо поправил его Воробьёв. — Оно.

Головин уже считал координаты.

— Если ударим туда, завод сложится. Рикошетная волна может накрыть южный склон.

— Дистанция? — спросил Орефьев.

— Полторы до эпицентра.

— Наши?

— За три километра. В безопасности, если не полезут вперёд.

Герман нажал тангенту.

— «Буран-два», не продвигаться южнее выжженной полосы. Повторяю, не продвигаться. Сейчас будет жарко.

— Понял тебя, Палыч, — ответил Медведев.

Головин поднял руку.

— Третий залп. Полный пакет. Все машины.

Он приник к окуляру дальномера. Перекрестие легло на середину скопления, на крышу старого цеха. Взгляд мельком скользнул по столбцам таблицы стрельбы на планшете, сверяясь в последний раз.

— «Батарея», серия по цели номер три. Дальность тысяча четыреста восемьдесят. Угол возвышения сорок два. Веер по фронту. Готовность.

В наушнике отозвалось:

— Готовность.

— Огонь!

На этот раз ракеты ушли плотным потоком. Двенадцать. Потом ещё двенадцать. Земля под ногами задрожала.

Первый взрыв разорвал крышу цеха. Металл взлетел вверх, как будто он абсолютно ничего не весил. Второй залп лёг чуть глубже, в низину. Термобарический накрыл всё пространство завода. Масса не просто лопнула. Она втянулась внутрь огненного шара, как будто её засасывало.

— Вакуум, — пробормотал учёный с любопытством.

После детонации образовалась зона пониженного давления. Воздух, пепел, куски слизи потянуло в центр. А потом, вторая вспышка. Складские постройки сложились. Стены рухнули, погребая под собой остатки белёсой массы. Жёлтый пар вспыхнул и исчез.

На несколько секунд всё стихло. Потом до хребта докатилась ударная волна. Головин инстинктивно пригнулся. Один из расчётов не успел отойти за вал, и двоих бойцов швырнуло на землю.

— Контузия! — крикнул кто-то.

— Медик к третьей машине! Срочно!

Орефьев снова смотрел в бинокль. Низина завода превратилась в чёрную воронку. Ничего не двигалось.

— «Буран-два», доклад, — потребовал он.

— Тихо, — ответил Медведев. — Ни одного белоглазого. Всё, что было, легло. Только жар. Палыч, там реально пекло.

— Не входить, — жёстко приказал Герман. — Мёртвая зона минимум триста метров. Без масок не подходить.

Ахметов вышел в эфир.

— Есть ожоги дыхательных у двух мотострелков. Кашляют кровью. Работаем по протоколу.

— Протокол? — спросил Воробьёв.

— Ингаляционное поражение, — коротко ответил Орефьев. — Кислород через маску, дексаметазон, бронхолитики. Контроль отёка лёгких. И надеяться, что альвеолы выдержат.

Головин снял гарнитуру на секунду, утерев рукавом потное лицо.

— Боекомплект почти израсходован. ТЗМ подводит новые. Но это всё, что у нас здесь есть.

Орефьев молчал. Он смотрел дальше, за завод, на воду. Там, где плёнка доходила до выжженной полосы, она замедлилась. Биомасса не пересекала огненный барьер. Она откатывалась назад на десятки метров, будто наткнулась на стену.

— Барьер работает, — произнёс учёный, и в его голосе прозвучала надежда.

— На суше, — поправил Жарков.

Воробьёв тихо спросил:

— А под водой?

Полковник не ответил.

Герман видел, как дальше, в глубине акватории, поверхность всё ещё вздрагивает. Слизь отступила на двести метров от берега. Поверхностная активность в этом секторе снизилась. Но центр, там, где когда-то упал объект, продолжал пульсировать.

Рация зашипела.

— «Буран-один», я «Гранит». Подтвердите статус цели.

Орефьев опустил бинокль.

Перед ним лежал выжженный берег. Чёрная, мёртвая полоса на три с лишним километра. Оплавленные столбы. Скелеты домов. Ни одного живого заражённого в пределах видимости. Позади него стояли «печки», израсходовавшие почти весь боекомплект. Раненые бойцы, дым, запах горелого белка. И Байкал. Не голубой, не прозрачный, а серо-белый, подёрнутый дрожащей плёнкой.

Он нажал тангенту.

— «Гранит», я «Буран-один». Береговая полоса выжжена. Векторная активность в секторе подавлена. Эвакуация завершена.

Он сделал паузу.

— Цель подавлена. Не уничтожена. Повторяю, не уничтожена.

В эфире повисла тишина.

Потом голос штаба прозвучал ровно:

— Принято. Переход к протоколу «Глубинная изоляция». Ожидайте дальнейших указаний.

Майор выключил рацию и поглядел на небо. Солнце клонилось к западу. Свет стал мягче, но берег всё равно казался нереальным, как декорация после съёмок фильма катастрофы.

Мужчина спустился с уступа, приближаясь к краю выжженной полосы. Асфальт потрескался, будто высохшая глина. В лужах застывшей воды плавали чёрные хлопья. Герман нагнулся, поднял один кусок спёкшейся массы. На ощупь тот оказался хрупкий, как обожжённая корка хлеба.

Он сжал его пальцами. Кусок рассыпался в серый прах. Потом Орефьев посмотрел на озеро. Вдали, за паром, вода всё ещё вздрагивала. Рядом встал Воробьёв.

— Вы понимаете, что будет дальше? — спросил он.

— Понимаю, — ответил Герман.

— И?

Орефьев смотрел на Байкал, на чёрный берег, на дым, который стелился вдоль земли.

— Мы не победили, — проговорил он тихо. — Мы выиграли время.

Он провёл ладонью по лицу, чувствуя на коже мелкую сажу.

— И заплатили за него озером.