Дежурный по базе капитан Лосев позвонил в казарму в четырнадцать двадцать семь. Герман Орефьев запомнил время, потому что смотрел на часы ровно в тот момент, когда зазвонил телефон дневального. Мужчина сидел на своей койке в офицерском модуле, в расстёгнутой форменной куртке, с планшетом на коленях, и читал инструкцию по эксплуатации обновлённого прицельного комплекса «Ратник», который их группе выдали на прошлой неделе, но который толком никто ещё не обкатал. Инструкция оказалась длинной, занудной, напичканной схемами и таблицами, и Герман то и дело ловил себя на том, что перечитывает один и тот же абзац по третьему разу, не улавливая смысла.

Их подразделение, группа специального назначения при 24-й отдельной бригаде специального назначения Центрального военного округа, оперативно развёрнутая на передовой базе в Иркутске-45, базировалось на закрытой территории, прилегающей к основному военному городку. Официально группа значилась как «подразделение оперативного реагирования», что на практике означало готовность к развёртыванию в течение сорока минут после получения приказа. Сорок минут. Именно столько отводилось на то, чтобы поднять людей, загрузить снаряжение, получить боеприпасы и выдвинуться. На учениях они укладывались в тридцать две, и Орефьев каждый раз матерился, потому что считал, что можно быстрее, если бы старшина Дроздов не копался с ящиками на складе.

Герману Орефьеву шёл тридцать четвёртый год. Звание майора он получил в прошлом декабре, после возвращения из командировки, подробности которой не обсуждались даже между своими. Лицо у него было из тех, что не запоминаются в толпе. Прямой нос, слегка сплюснутый на переносице, где хрящ срастался после перелома, серые, глубоко посаженные глаза, короткий ёжик русых волос с ранней проседью на висках. Подбородок тяжёлый, квадратный, с ямочкой посередине, которую он ненавидел с детства, потому что в школе из-за неё дразнили, называя Траволтой. Шея короткая, мощная, переходящая в широкие, чуть сутулые плечи, привыкшие таскать на себе рюкзак весом в сорок килограммов по двенадцать часов кряду. Руки большие, с широкими ладонями и короткими, сильными пальцами.

Голос дневального, рядового Пичугина, долетел из коридора, приглушённый дверью.

— Товарищ майор, вас к телефону. Дежурный по базе.

Орефьев отложил планшет на одеяло, поднялся, застегнул верхнюю пуговицу и вышел в коридор. Пичугин протянул ему трубку проводного аппарата, висевшего на стене у тумбочки дневального. Парень выглядел озадаченно. Нижняя губа у него чуть подрагивала, хотя он старался этого не показать.

— Орефьев, слушаю.

Голос Лосева звучал напряжённо. Не встревоженно, нет, Лосев вообще не из тех, кто показывает тревогу по телефону, но в его обычно ровном, скучающем тоне появилась какая-то сухость, какая-то поспешность, которой раньше не бывало.

— Герман Палыч, подъём группы. Полный состав, снаряжение по варианту «Д». Боекомплект штатный. Сбор на площадке «два» через тридцать пять минут. Вертушка будет ждать.

Орефьев прижал трубку к уху плотнее. Вариант «Д» означал действия в населённом пункте или на открытой местности, без горной и без водолазной специфики. Штатный боекомплект, без усиления. Значит, не ожидают тяжёлого огневого контакта. Или не знают, чего ожидать.

— Задача?

— Задачу получишь на борту. Прилетит полковник Жарков из штаба округа, он на связи с Москвой. Вкратце так. В районе Малого Моря, Куркутский залив, ориентировочно час назад зафиксировано падение неопознанного объекта в акваторию Байкала. Возможно метеорит, возможно обломок спутника, пока не установлено. Сейсмические станции зафиксировали толчок, магнитуда четыре и два. МЧС докладывает о разрушениях на побережье и массовых жертвах среди гражданского населения. И ещё кое-что.

Лосев помолчал. Орефьев же ждал, не перебивая.

— Поступают сведения о беспорядках. Полиция Ольхонского района сообщает о массовой агрессии среди пострадавших. Люди нападают друг на друга. Подробностей нет. Связь с несколькими посёлками на побережье потеряна. Туда стягивают сводный отряд полиции из Иркутска и СОБР. Ваша задача, предварительно, обеспечение безопасности зоны и содействие эвакуации гражданских. Подробнее Жарков объяснит.

— Принял. Через тридцать пять буду на площадке.

Он повесил трубку и повернулся к Пичугину.

— Дневальный, объявляй тревогу по группе. Все в оружейку, потом на склад за снаряжением. Вариант «Д». Бегом.

Пичугин рванул по коридору, и через секунду его голос, ломкий и пронзительный, разнёсся по казарме:

— Группа, подъём! Тревога!

Звук этот, многократно отрепетированный на учениях, действовал на людей как электрический разряд. Орефьев услышал, как захлопали двери, загрохотали ботинки по бетонному полу, зазвенели затворы шкафчиков. Он сам уже шагал к своему отсеку, на ходу застёгивая ремень и проверяя содержимое карманов. Телефон, удостоверение, блокнот, ручка. Всё на месте.

В оружейной комнате, длинном помещении с металлическими стеллажами вдоль стен и решётчатыми дверями, стоял кислый запах оружейной смазки и металла. Прапорщик Гнедой, ответственный за хранение, уже открывал ячейки и выкладывал на стол автоматы. АК-12 в модернизированном исполнении, с планкой Пикатинни, складным прикладом и пистолетной рукояткой. Рядом лежали коллиматорные прицелы «Обзор», упакованные в мягкие чехлы, и тактические фонари, которые крепились на цевьё. В отдельном ящике ждали пистолеты, «Лебедевы», ПЛ-15, компактные, с полимерной рамкой и магазинами на четырнадцать патронов, штатное личное оружие для групп специального назначения, пришедшее на замену старым ПМ-ам и «Ярыгиным».

Орефьев получил свой автомат, проверил затвор, магазин, предохранитель. Движения отработаны до автоматизма, пальцы действовали сами, без участия сознания, и это позволяло голове работать над другим.

Метеорит. Беспорядки. Люди нападают друг на друга. Что за ерунда? Он слышал про панику, которая случается при стихийных бедствиях, про мародёрство, про давку, но «массовая агрессия» звучало иначе. Это звучало так, будто Лосев сам не понимал, что говорит, и повторял чужие слова, которые не укладывались в привычную картину.

В коридоре, у выхода из казармы, Орефьев столкнулся со старшим прапорщиком Дроздовым. Тот тащил на плече тяжёлый баул с медикаментами и перевязочными материалами. Его широкое, круглое лицо с рыжими бакенбардами покрывала испарина. Дроздов служил в группе дольше всех, девятый год, и знал каждый болт, каждую гайку, каждый бинт на складе. Парни звали его Дрозд, и он откликался на это прозвище без обиды, потому что сам когда-то его придумал.

— Палыч, что за тема? — выдохнул он, скидывая баул на пол у двери.

— Пока не знаю. На борту скажут. Давай пошевеливайся, у тебя двадцать минут.

— Двадцать хватит. Если Серый не застрянет на складе, как в прошлый раз.

Серый — это старший сержант Серебряков. Владимир Серебряков, двадцать шесть лет, снайпер группы, длинный, жилистый парень с повадками ленивого кота, который вдруг превращается в идеальную машину, когда ложится за винтовку. Его СВД-М с улучшенной оптикой считалась личным оружием, и Серебряков ухаживал за ней с нежностью, какой не проявлял ни к одной девушке. Он чистил её каждый вечер, даже если не стрелял, и разговаривал с ней вполголоса, когда думал, что никто не слышит. Ребята посмеивались, но никто не шутил всерьёз, потому что Серебряков на последних стрельбах положил десять из десяти в «десятку» с восьмисот метров, и спорить с таким результатом желающих не находилось.

Орефьев вышел на плац, щурясь от солнца. Жара давила и здесь, в Иркутске, хоть и не так зверски, как, наверное, на побережье. Асфальт плавился под подошвами берцев, и над бетонными капонирами дрожало марево. Площадка «два» располагалась в трёхстах метрах восточнее казармы, за ангарами техобслуживания, и представляла собой бетонный квадрат с разметкой для посадки вертолётов. Сейчас на ней стоял Ми-8АМТШ-ВН. «Терминатор» уже раскручивал винты, и лопасти рубили горячий воздух, создавая рваный, пульсирующий гул.

Группа собиралась быстро. Первым после Орефьева на площадке появился лейтенант Кирилл Медведев, командир второй тройки, молодой, двадцать четыре года, но уже прошедший горячую командировку и вернувшийся оттуда с медалью и осколком в бедре, который вытащили не полностью, и в сырую погоду Медведев заметно прихрамывал, хотя никогда об этом не говорил. Лицо у него было узкое, скуластое, с тонкими, плотно сжатыми губами. Ребята звали его Медведь, а иногда Хромой, но только за глаза, потому что Медведев шуток о своей ноге не ценил.

За Медведевым подтянулся сержант Павел Мостовой, радист, невысокий, коренастый, с бычьей шеей и короткими, мощными руками, привыкшими таскать на себе радиостанцию и запасные аккумуляторы. Мостовой разговаривал мало. Его прозвище, Мост, соответствовало и фамилии, и характеру, потому что он соединял и держал, молча, упрямо, без лишних движений.

Серебряков появился неспешно, как всегда. Его длинная фигура вынырнула из-за ангара, и через плечо у него висел чехол с «эсвэдэшкой», а в руке он нёс автомат, держа его за цевьё, как носят удочку. За ним, отдуваясь, бежал младший сержант Тарас Жук, пулемётчик, широкий, низкорослый, с недовольным лицом. Нос картошкой, маленькие глазки, массивная нижняя челюсть. Боец нёс РПК-16 со сложенным сошником и барабанным магазином на девяносто пять патронов. Его все звали просто Жук, без вариантов.

Ещё трое. Рядовой первого класса Андрей Бакшеев, сапёр и подрывник, высокий, худой, с длинными пальцами, которые одинаково ловко обращались с детонаторами и с гитарой. Бакша, как его звали. Ефрейтор Денис Копылов, второй стрелок, неразговорчивый сибиряк из Братска, с монгольским лицом и раскосыми глазами, который попал в спецназ из разведбата. Копыл. И наконец, младший сержант Руслан Ахметов, медик группы, казанский татарин, с чёрными усиками. Ахмет. Или Док, когда дело доходило до ранений.

Девять человек, включая Орефьева. Полный состав штурмовой группы. Каждый знал своё место, свою задачу, свой сектор обстрела. Каждый мог работать с закрытыми глазами, потому что тренировки отнимали по шесть часов в день, и ещё три часа уходило на физподготовку, и ещё час на теорию, и к вечеру от усталости подкашивались ноги, но утром всё начиналось снова, потому что иначе в спецназе не бывает.

Полковник Жарков ждал внутри вертолёта. Это был грузный мужчина лет пятидесяти, с залысинами, в полевой форме без знаков различия, с папкой из тёмной кожи на коленях. Рядом с ним сидел незнакомый Орефьеву человек в гражданском, лет сорока, с бледным, неприметным лицом и глазами, которые ни на чём не задерживались дольше секунды. Фээсбэшник, решил Орефьев. Или из ГРУ. Впрочем, какая разница.

Группа загрузилась в грузовой отсек, расселась на откидных скамьях вдоль бортов. Дроздов закрепил баулы стяжками, проверил крепления, кивнул бортмеханику. Створки закрылись, и Ми-8 тяжело оторвался от бетона, накренившись на правый борт, и пошёл набирать высоту, разворачиваясь на северо-запад, в сторону Байкала.

Полковник Жарков заговорил, перекрикивая гул двигателей. Голос у него оказался хриплый, напрочь прокуренный, и каждое слово он чеканил отдельно, будто диктовал телеграмму.

— Майор, слушай сюда. Обстановка следующая. В тринадцать ноль две местного в акваторию Малого Моря вошёл неопознанный объект. Характеристики не установлены. Космическое командование докладывает, что объект не значится ни в одном каталоге. Это не обломок спутника, не ступень ракеты-носителя. Происхождение неизвестно. МЧС фиксирует разрушения на побережье в результате ударной волны и сейсмического толчка. Данные по жертвам поступают, но картина пока неполная. Оценочно, от нескольких десятков до нескольких сотен. Сейчас полдень, разгар сезона, там сотни туристов.

Он открыл папку и достал лист бумаги с отпечатанным текстом, но читать не стал, а положил на колено и продолжил по памяти.

— Это ещё не всё. С четырнадцати ноль-ноль начали поступать доклады о нештатном поведении пострадавших. Полиция Ольхонского района, три экипажа, выехали на место для оказания содействия. Двое из трёх экипажей перестали выходить на связь. Третий экипаж доложил, что подвергся нападению со стороны гражданских лиц. Фельдшер скорой помощи, выехавшей к месту, был атакован и получил тяжёлые повреждения. Характер нападений… нетипичный. Укусы, применение физической силы. Нападающие не реагируют на предупреждения и команды. Информация обрывочная.

Жарков посмотрел на Орефьева, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на растерянность, быстрое, тут же спрятанное.

— В район выдвигается сводный отряд СОБР Управления Росгвардии по Иркутской области. Они идут колонной по трассе. Прибытие ориентировочно через сорок минут после вас. Ваша задача, майор. Высадка в районе посёлка Сахюрта. Оценка обстановки. Обеспечение безопасности гражданских и содействие их эвакуации. При необходимости применение оружия в рамках действующего законодательства. Правила применения стандартные, самооборона и защита гражданских. Вопросы?

Орефьев облизнул пересохшие губы. Вертолёт трясло, и каждый удар воздушной ямы отдавался в позвоночнике.

— Товарищ полковник, уточните по нападающим. Это пострадавшие от стихийного бедствия? Паника? Массовый психоз?

— Не знаю, майор. Информация противоречивая. Есть предположение, что воздействие объекта при падении вызвало у части населения… изменённое состояние сознания. Возможно, контузия от ударной волны, возможно, химическое загрязнение водоёма. Медики ещё не работали на месте. Ваша основная задача, эвакуация и безопасность. Не геройствуйте. Разберитесь на месте и докладывайте.

Человек в гражданском, сидевший рядом с полковником, наклонился к уху Жаркова и что-то шепнул. Полковник кивнул.

— И ещё. Всё, что увидите, фиксируйте. У Мостового камера на шлеме, пусть пишет. Москва запросила видеоматериал.

Орефьев кивнул и повернулся к своим людям. Они сидели вдоль бортов, покачиваясь в такт вибрации, и каждый из них занимался своим делом. Серебряков проверял оптику, наклонив голову к окуляру и медленно вращая барабанчик поправок. Жук поглаживал короткими пальцами крышку ствольной коробки РПК, как гладят кота. Дроздов перебирал содержимое медицинского баула, раскладывая турникеты и пакеты с гемостатиком по карманам разгрузки. Медведев смотрел в иллюминатор, и его узкое лицо оставалось неподвижным. Бакшеев чистил ногти кончиком ножа, как делал всегда, когда нервничал, хотя ни за что бы в этом не признался. Копылов сидел, закрыв глаза, и, казалось, спал, но Орефьев знал, что Копылов не спит, а просто ждёт. Ахметов проверял укладку на бедре, где в специальных кармашках лежали назофарингеальные трубки, жгуты и шприц-тюбики с анальгетиками. Промедол и трамадол, на случай самых тяжёлых ранений, хранился отдельно, в опечатанном контейнере на дне его медицинского рюкзака.

— Внимание, группа, — произнёс Орефьев, и голоса стихли. — Задача. Высаживаемся у Сахюрты. На побережье ЧС, падение объекта в озеро, есть жертвы. Дополнительно, информация о массовых беспорядках среди пострадавших. Подробности неясны, будем разбираться на месте. Боевой порядок, двойки. Медведь, берёшь Серого и Копыла, работаешь правый фланг. Я с Мостом и Дроздом, центр. Жук, Бакша и Ахмет, левый фланг, прикрытие. Связь на первом канале. Оружие к бою, патрон в патронник, предохранитель на месте. Огонь только по моей команде или в случае прямой угрозы жизни. Ясно?

— Так точно, — ответили почти хором, привычно, без энтузиазма, просто подтверждая, что услышали.

— Мост, камеру включи.

Мостовой молча щёлкнул тумблером на креплении, которое держало миниатюрную видеокамеру на левой стороне шлема. Красный огонёк индикатора мигнул и загорелся ровно.

Вертолёт шёл на высоте трёхсот метров, и внизу проплывала тайга, густая, тёмно-зелёная, изредка прорезанная серой ниткой дороги и блестящими пятнами озёр. Через иллюминатор Орефьев видел, как на горизонте появилась полоска воды, ослепительно голубая, и над ней, выше и дальше, висело странное, грязно-жёлтое облако, не похожее ни на дождевое, ни на грозовое. Оно как будто вырастало из самого озера, как гриб из пня, и его основание терялось в мареве, а верхушка расползалась рваными, бурыми клочьями. Орефьев смотрел на это облако и чувствовал, как в животе затягивается тугой, холодный узел, какой бывает всякий раз перед высадкой, но сейчас к привычному предбоевому напряжению примешивалось ещё что-то, непривычное, скользкое, то, чему он не мог подобрать название.

Бортмеханик высунулся из кабины и показал растопятерённую ладонь. Пять минут до высадки. Орефьев поднял руку, продублировал жест для группы. Люди зашевелились, проверяя снаряжение в последний раз, подтягивая ремни, щёлкая затворами. Серебряков снял чехол с прицела и положил его в нагрудный карман разгрузки. Жук откинул сошник пулемёта и проверил ход ленты в коробе. Дроздов подтянул лямки рюкзака.

Вертолёт начал снижаться, и картинка за иллюминатором изменилась. Тайга отступила, сменившись лоскутами посёлков, дорожными развилками, крышами гостевых домов и турбаз, припаркованными машинами. Внизу проплыла Сахюрта, небольшой посёлок с десятком улиц, и Орефьев увидел, что на главной дороге стоит пробка. Автомобили застыли в обоих направлениях. Некоторые съехали на обочину, некоторые развернулись поперёк полосы. Между ними метались фигурки людей, крошечные с этой высоты, но их движения казались неправильными. Слишком резкими. Слишком хаотичными. Кто-то бежал прочь от озера, а кто-то двигался навстречу, и эти встречные потоки сталкивались, смешивались, и на перекрёстках образовывались клубки тел, которые распадались и снова собирались, как амёбы под микроскопом.

— Палыч, гляди, — ткнул пальцем в иллюминатор Мостовой.

Орефьев наклонился и посмотрел. Левее посёлка, ближе к берегу, горело здание. Одноэтажная постройка, похожая на кафе или магазин, полыхала рыжим, дымным пламенем, и дым стелился по земле, потому что ветра не ощущалось. Рядом с горящим зданием на асфальте лежало несколько неподвижных тел. Вокруг них двигались фигуры. Десяток, может быть, полтора, и их походка казалась странной даже с высоты. Они не бежали и не шли, а перемещались какими-то рывками, как марионетки на ослабших нитях.

— Твою мать, — ругнулся Дроздов негромко, и никто его не поправил.

Вертолёт заложил вираж, и Орефьев увидел Байкал. Вернее, то, что от него осталось. Ближняя часть акватории, Малое Море, выглядела обычно. Тёмно-синяя вода, зеленоватая у берега, с белыми барашками мелкой ряби. Но дальше, за проливом, начиналось нечто, от чего Орефьев почувствовал, как холод стекает по позвоночнику вниз, к заднице, и застывает там, сжимая мышцы. Поверхность озера покрывала сплошная плёнка. Она простиралась от центра Малого Моря на юг, насколько хватало глаз, молочно-белая, с серо-зелёными разводами по краям, и она шевелилась. Не от ветра, не от волн, а сама по себе, медленно пульсируя, вздрагивая, как живая ткань. По её поверхности пробегали волны сокращений, и каждая такая волна чуть-чуть, на несколько метров, продвигала край плёнки ближе к берегу. Там, где эта масса уже добралась до суши, земля менялась. Береговая полоса, камни, песок, трава, всё это исчезало под слоем студенистой субстанции, которая поглощала предметы и растворяла их в себе, оставляя лишь бесформенные вздутия. Майор разглядел остов катера, наполовину утонувший в этой массе. Корпус оплывал, как пластилиновая модель, оставленная на солнце.

— Что это за дрянь? — спросил Медведев, не отрываясь от иллюминатора.

Орефьев не ответил. Он не знал.

Вертолёт завис над площадкой на окраине Сахюрты, утрамбованным гравийным пятачком, который, судя по следам протекторов, использовался как стоянка для туристических автобусов. Сейчас же площадка пустовала. Пилот снизился до полутора метров, и бойцы начали выгрузку, прыгая на гравий один за другим, пригибаясь под ревущими лопастями. Камешки летели в лицо, и Орефьев прикрылся ладонью, щурясь, пока его ботинки не ударились о твёрдую поверхность. Он выпрямился, огляделся, вскинул автомат к плечу и отступил в сторону, давая место следующему.

Вертолёт отвалил в сторону, набрал высоту и ушёл на круг, оставшись барражировать над посёлком. Его тень скользила по крышам, как тень хищной птицы. Звук двигателей сделался далёким, приглушённым, и в наступившей относительной тишине майор услышал другие звуки. Крики. Далёкие, многоголосые, перемежающиеся треском, в котором он не сразу опознал стрельбу. Одиночные выстрелы, потом короткая очередь, потом снова тишина, и снова крики.

— Мост, связь с базой.

Мостовой уже настраивал станцию, прижимая гарнитуру к уху.

— «Гранит», «Гранит», я «Буран-один». Высадка произведена, район Сахюрта. Приступаем к выполнению. Приём.

Ответ пришёл с задержкой в несколько секунд, чистый, без помех.

— «Буран-один», «Гранит». Принял. Доклад каждые пятнадцать минут. В районе вашей высадки работают два экипажа патрульной полиции, позывной «Сокол». Частота их связи три-восемь-семь. СОБР, позывной «Вихрь», подход через двадцать пять минут. Конец связи.

— Принял, конец связи, — Мостовой переключил частоту и кивнул Орефьеву.

— Группа, вперёд. Порядок движения, как обговорили. Дистанция пять метров. Идём к берегу, оценим обстановку на месте. Двигаемся.

Они пошли. Девять человек, растянувшихся в колонну, по два, с интервалом в пять метров между парами, и замыкающим Копыловым, который шёл последним, время от времени оглядываясь через плечо.

Улица, по которой они двигались, оказалась узкой, грунтовой, с деревянными домами по обеим сторонам. Заборы из горбыля, палисадники с кустами смородины, бельевые верёвки с сохнущими простынями. Обычный сибирский посёлок, каких тысячи, только тихий, слишком тихий для середины дня. Ни людей на улицах, ни собак, ни машин. Только открытая калитка в одном из дворов покачивалась на петлях, поскрипывая, и этот скрип вплетался в далёкий шум, в крики и стрельбу, которые становились ближе с каждым шагом.

Орефьев поднял руку, кулак вверх. Группа остановилась. Он прислушался. Справа, за домами, отчётливо прозвучала автоматная очередь. Не одиночные выстрелы, как раньше, а полноценная очередь, длинная, на полмагазина, и следом раздался крик, мужской, хриплый, оборвавшийся так резко, словно кто-то выдернул штекер из усилителя.

— Медведь, двигай вправо, обойди дом и выйди к перекрёстку. Серый, работай крышу, если найдёшь позицию. Мост, со мной. Остальные, за Жуком, левый фланг. Выходим к главной улице. Вперёд.

Медведев молча кивнул и увёл свою тройку за угол ближайшего дома. Серебряков, не дожидаясь повторной команды, уже оглядывал крыши в поисках подходящей точки. Орефьев двинулся прямо, по улице, держа автомат у плеча, и Мостовой шёл в двух шагах позади, чуть правее, прикрывая тыл. Дроздов пристроился слева.

Они вышли на главную улицу Сахюрты. Перед ними лежало шоссе, двухполосное, с разбитым асфальтом и выщербленной разметкой, и на этом шоссе стояли машины. Десятки машин, образовавших пробку, которая тянулась в обе стороны до поворота. Двери многих автомобилей были распахнуты настежь, как будто водители выбрались и убежали, бросив технику. Некоторые автомобили столкнулись, и их смятые бамперы и капоты торчали под углами, забрызганные какой-то тёмной жидкостью, в которой Орефьев опознал кровь. На асфальте, между машинами, лежали тела. Он насчитал пять, прежде чем перестал вообще считать. Мужчина в шортах и гавайской рубашке, упавший ничком, с разбитым затылком. Женщина в сарафане, свернувшаяся калачиком у переднего колеса минивэна, и её босые ноги были покрыты засохшей кровью. Ребёнок, мальчик лет десяти, сидевший, прислонившись спиной к колесу легковушки, с открытыми, невидящими глазами. Его рука всё ещё сжимала мобильный телефон, экран которого погас.

— Ахмет, проверь, — бросил Орефьев, указав на ребёнка.

Ахметов подбежал, опустился на колено, приложил два пальца к шее мальчика. Через секунду покачал головой.

— Всё. Холодный уже.

Орефьев сжал зубы.

— Группа, внимание. Двигаемся к берегу. Смотреть по секторам. Любое движение, докладывать.

Они прошли метров пятьдесят, лавируя между машинами, перешагивая через тела, когда из-за поворота шоссе, там, где дорога уходила вниз к причалу, появились люди.

Сначала Орефьев принял их за беженцев. Они шли навстречу группе, беспорядочной толпой, человек двадцать, может больше. Мужчины и женщины вперемешку, в летней одежде, некоторые босиком, некоторые в купальниках, все перемазанные грязью, кровью и чем-то белёсым, тем, что напоминало подсохшую слизь. Майор поднял левую руку ладонью вперёд, жест «стой», и крикнул, вкладывая в голос всю командирскую мощь:

— Стоять! Мы военные! Оставайтесь на месте, сейчас будет помощь!

Они не остановились. Они даже не замедлились. Толпа продолжала идти, и их движения казались неестественными, рваными, как у людей, которые разучились управлять собственным телом. Руки болтались вдоль туловищ, головы подрагивали, и изо рта первого, мужчины лет сорока, в рваной футболке с надписью «Baikal Tour», свисала длинная, белёсая нить слюны или пены. Его глаза… Орефьев увидел их с расстояния в тридцать метров. Белые. Полностью белые, без зрачков, без радужки. Просто мутная, непроницаемая белизна.

— Палыч, — прозвучал сзади голос Дроздова, — у них глаза.

— Вижу. Группа, стоп. Оружие к бою. Не стрелять без команды.

Толпа приближалась. Двадцать пять метров. Двадцать. Орефьев видел их лица, и каждое из этих лиц когда-то принадлежало нормальному человеку, мужу, отцу, матери, чьему-то ребёнку. Полная женщина в закрытом купальнике, с укусами на плечах и шее. Старик в панаме, с бородой, слипшейся от крови. Молодой парень, голый по пояс, с татуировкой на груди, и его рот открывался и закрывался, как будто он пытался что-то сказать, но вместо слов вырывался только хрип. Девушка в рваном сарафане, босая, с распущенными волосами, в которых застряли водоросли. Она выглядела не старше двадцати, и на её левой щеке зияла рваная рана, обнажившая нижние зубы, и из раны сочилась не кровь, а та самая белёсая жижа, густая, как кисель.

Пятнадцать метров.

— Стоять! — заорал Орефьев. — Стоять на месте, ложись!

Мужчина в рваной футболке ускорился. Его ноги, дёргавшиеся неровно, вдруг задвигались быстрее, и он побежал, вытянув руки перед собой, с растопыренными пальцами, и рот его открылся широко, обнажив зубы, покрытые пеной, и из горла вырвался звук, низкий, булькающий, от которого у Орефьева волосы встали на затылке.

Десять метров. Майор, к сожалению, увидел подробности, которые хотел бы не видеть. Ногти мужчины были сломаны, и они были запачканы кровью. Кожа на его руках покрывалась сеткой мелких трещин, и из каждой такой трещины проступали капельки белёсой слизи. Его тело ещё работало, ещё функционировало, сердце качало кровь, лёгкие дышали, мышцы сокращались, но за всем этим стоял не разум, не воля, а что-то другое, чужое, безразличное к боли и страху.

— Предупредительный! — скомандовал Орефьев.

Сам он выстрелил в воздух, но ещё до того, как эхо выстрела ударилось о стены домов, в голове пронеслась холодная мысль: «По уставу — в небо, по практике — трата времени и патронов». Жук вскинул пулемёт и дал короткую очередь поверх голов. Три патрона, сухой, хлёсткий треск, и гильзы зазвенели по асфальту, закатываясь под машины. Толпа не отреагировала. Ни один из них не вздрогнул, не остановился, не попытался закрыться. Они продолжали идти, и мужчина в рваной футболке уже перешёл на бег. За ним ускорились остальные, и это выглядело жутко, потому что в их движениях не было ни координации, ни цели, а только слепая, направленная вперёд тяга, как у мотылька, летящего на свет.

Семь метров. Пять. Орефьев сделал то, чему его учили, что отрабатывал сотни раз на полигоне, но к чему невозможно привыкнуть, когда перед тобой не мишень, а человек.

— Огонь!

Мир взорвался звуком. Девять стволов ударили одновременно, и улица наполнилась грохотом, визгом рикошетов, звоном гильз и влажными, мягкими шлепками пуль, входящих в плоть. Майор стрелял короткими, по два-три патрона, как учили, целясь в корпус, потому что попасть в голову движущейся цели на такой дистанции сложнее, а останавливающее действие пули 5,45 при попадании в грудную клетку достаточно для того, чтобы свалить человека.

Мужчина в рваной футболке получил две пули в грудь и одну в живот. Он споткнулся, упал на колено, поднялся, сделал ещё шаг, и Герман выстрелил снова, на этот раз в голову. Пуля вошла чуть выше правого глаза, и затылок мужчины разлетелся, выбросив в воздух веер из крови, кости и чего-то белёсого, пенистого, того, что заполнило полость черепа изнутри, как пена заполняет огнетушитель. Мужчина рухнул лицом вниз и больше не шевелился.

Рядом работал Жук. Его РПК бил длинными очередями, и Орефьев, даже сквозь грохот собственного оружия, слышал его характерное, раскатистое «та-та-та-та-та», и видел, как пули рвут толпу, опрокидывая тела на асфальт, на машины, друг на друга. Полная женщина в купальнике получила очередь в живот и согнулась пополам, но не упала, а продолжила ковылять, волоча за собой петли вывалившихся кишок, дымящихся на жаре, и из её распоротого живота хлестала не только кровь, но и белёсая жидкость, вязкая, тянущаяся, как сопли.

— Голова! — заорал Орефьев. — Бейте в голову, в корпус не останавливает!

Медведев, работавший правее, перешёл на одиночные. Его автомат щёлкал методично, раз в полторы секунды, и каждый щелчок сопровождался падением очередного тела. Лейтенант стрелял сосредоточенно, как на стрельбище, и его пули ложились точно, в лоб, в висок, в переносицу. Серебряков, занявший позицию на крыше сарая в десяти метрах позади, тоже включился в работу, и его СВД грохотала раз в три секунды, посылая тяжёлые пули 7,62 через всю улицу, и там, куда попадали эти пули, тела не просто падали, а опрокидывались, разлетаясь на части.

Бой длился, может быть, минуту. Может, полторы. Когда Орефьев перестал стрелять и опустил ствол, на асфальте перед ними лежало больше двадцати тел, и ни одно из них не двигалось. Воздух пах порохом, кровью, а также , приторным и сладковатым, запахом той белёсой дряни, которая натекла из ран и растеклась по разогретому асфальту грязными лужицами.

Тишина. Густая, вязкая, нарушаемая только тиканьем остывающих стволов и тяжёлым дыханием девяти мужчин, которые только что расстреляли толпу гражданских.

— Палыч, — сглотнул Дроздов, и кадык его дёрнулся вверх-вниз. — Это что сейчас было?

Герман не ответил. Он смотрел на тела, и руки у него мелко тряслись. Его тренировали убивать, он убивал и раньше, но раньше перед ним были люди с оружием, люди, которые стреляли в ответ, и существовало чёткое, непротиворечивое обоснование, по которому их жизни перестали быть священными. А здесь… Здесь лежала женщина в купальнике, и старик в панаме, и девушка, которой не исполнилось двадцати, и все они ещё утром были обычными туристами, загорали, ели шашлык, фотографировались на фоне Байкала.

— Медведь, потери?

Голос прозвучал хрипло, и мужчина откашлялся, прежде чем повторить.

— Медведь?

— Чисто, — ответил лейтенант. — Потерь нет. Серый на позиции, сектор чист. Копыл прикрывает тыл.

— Мост, доклад «Граниту». Контакт с агрессивными гражданскими. Применено оружие. Потерь в группе нет. Нападавшие нейтрализованы. Числом более двадцати. Продолжаем выдвижение.

— Принял, — начал диктовать в гарнитуру Мостовой, и его голос, бесстрастный и ровный, как метроном, контрастировал с его собственным бледным лицом.

Орефьев двинулся дальше по шоссе, и группа потянулась за ним, обходя тела, стараясь не наступать в лужи крови и белёсой жижи. Копылов, проходя мимо девушки с рваной щекой, резко отвернулся, и Герман заметил, как его плоское лицо на секунду исказилось, но тут же снова стало непроницаемым.

Они прошли ещё метров сто, когда улица вывела их к площади, точнее, к широкому перекрёстку, где шоссе пересекалось с местной дорогой, ведущей к причалу. На площади стояли два полицейских УАЗа «Патриот» с включёнными мигалками. Двери обоих машин были распахнуты. С ближайшим УАЗом, лицом вниз, лежал полицейский в форме, и его кобура была пуста, а рядом, в метре, валялся пистолет Ярыгина с отведённым назад затвором, пустой магазин, застрявший в приёмнике. Полицейский расстрелял все патроны. Его затылок представлял собой месиво из волос, кости и той же белёсой субстанции.

Второй полицейский сидел, привалившись спиной к колесу УАЗа. Он ещё дышал. Его глаза оставались нормальными, тёмно-карими, расширенными от ужаса, и он смотрел на приближающихся военных с таким выражением, какое бывает у утопающего, который видит спасательный круг.

— Ахмет! — рявкнул Орефьев.

Ахметов уже бежал к полицейскому, на ходу доставая из разгрузки перевязочный пакет. Герман опустился на колено рядом и увидел ранения. Предплечье прокушено в двух местах, укусы глубокие, до кости, и кровь стекает по пальцам на асфальт. Ещё один укус на шее, справа, и из этого укуса кровь уже не течёт, а пульсирует, медленно, слабо.

— Как зовут? — спросил майор.

— Воронов… лейтенант…

Голос полицейского звучал так, будто каждое слово давалось ему с чудовищным усилием.

— Рустам, Рустам Воронов… двести первый отдел…

— Рустам, мы свои. Ахмет тебя перевяжет. Сколько вас здесь?

— Два экипажа… четверо… Андрюху… Андрюху сразу утащили, его… укусили, и он… потом сам… сам начал…

Его голос сорвался. Ахметов рвал зубами упаковку бинта, заматывая шею полицейского быстрыми, отработанными движениями.

— Что значит «сам начал»? — спросил Орефьев, хотя уже догадывался.

— Они… кусают. Кого укусят, тот через несколько минут… становится таким же. Глаза белеют. И всё, его больше нет. Только тело. Андрюху укусила баба какая-то, с пляжа, он ещё пытался позвать на помощь, а потом встал и пошёл на нас. На своих. Я… я стрелял в него. В Андрюху.

Воронов закрыл глаза.

— Ахмет, у него рана на шее. Слизь?

Ахметов осмотрел укус, приблизив лицо, и покачал головой.

— Чистая кровь, без этой дряни. Может, повезло. Но за ним надо наблюдать.

— Рустам, — тронул полицейского за плечо Герман. — Слушай меня. Сейчас подойдёт подкрепление, СОБР. Мы тебя отправим к медикам. Есть ещё выжившие рядом?

Воронов открыл глаза и кивнул, дёрнув подбородком куда-то влево.

— Там… за магазином… туалет общественный. Я видел, как туда забежала пара, парень с девкой. Закрылись изнутри. Может, ещё живые. И в подвале того дома, жёлтого, семья с детьми пряталась. Я слышал, как дети плакали. Потом стало не до того…

— Дрозд, Бакша, со мной. Остальные, держать периметр. Жук, позиция у того УАЗа, сектор на юг. Медведь, прикрывай север. Мост, вызови «Гранит», запроси эвакуацию раненых и гражданских.

Орефьев поднялся и двинулся в указанном направлении, за угол магазина, одноэтажного бетонного здания с вывеской «Продукты», стёкла которого были выбиты, а с полок вывалился товар, и по полу были рассыпаны пакеты с чипсами, банки и пластиковые бутылки. За магазином, в пятнадцати метрах, стояло маленькое бетонное строение, общественный туалет, с металлической дверью, покрытой облупившейся синей краской. Дверь была сейчас закрыта. Из-за неё доносился звук, тихий, но отчётливый. Всхлипы. Женские всхлипы, перемежающиеся мужским шёпотом, быстрым, успокаивающим.

Орефьев постучал по двери прикладом, дважды, коротко.

— Это военные! Откройте!

Шёпот оборвался. Тишина. Потом мужской голос, молодой, дрожащий:

— Откуда мне знать, что вы… что вы нормальные?

— Мы говорим с тобой, парень. Те, другие, не разговаривают. Открывай, мы вас выведем.

Щёлкнул засов. Дверь приоткрылась, и в щели показалось лицо. Парень лет двадцати, бледный, с расширенными зрачками и разбитой губой. За его спиной, прижавшись к стене, стояла девушка, совсем молоденькая, в коротких шортах и майке с надписью «Любовь», и её правая рука, вцепившаяся в плечо парня, тряслась мелкой дрожью.

— Вы ранены? — спросил Герман.

Парень помотал головой.

— Нет. Мы успели спрятаться. Они не… не добрались. Мы слышали, как снаружи кричали. Слышали, как кто-то скрёбся в дверь. Долго.

— Как зовут?

— Максим. Это Юля.

— Максим, слушай внимательно. Сейчас Дрозд, вот этот здоровый мужик, проводит вас в безопасное место. Идёте за ним, не отставайте, не оглядывайтесь. Понял?

Парень кивнул. Дроздов взял обоих под локти и повёл обратно к площади, шагая быстро, но не бегом, и его широкая спина закрывала их от всего, что могло поджидать за углом.

Орефьев, оставшись с Бакшеевым, направился к жёлтому дому. Двухэтажное деревянное строение, обшитое потемневшим сайдингом, с верандой, на которой лежал перевёрнутый мангал и рассыпавшиеся угли. Подвальная дверь находилась сбоку, полуутопленная в землю, и была заперта изнутри. Герман постучал и крикнул, представившись. Через полминуты дверь открылась, и на него уставились четыре пары глаз. Мужчина, женщина и двое детей, девочки лет шести и восьми, обе зарёванные, с распухшими лицами. Мужчина сжимал в руке кухонный нож и не спешил его опускать.

— Военные. Майор Орефьев. Вы в безопасности. Опустите оружие.

Мужчина медленно, будто нехотя, положил нож на ступеньку. Его жена, стоявшая за его спиной, прижимала детей к себе, и её глаза, сухие, без слёз, смотрели на Орефьева с выражением, в котором смешались надежда и недоверие.

— Сколько их снаружи? — спросил мужчина.

— Мы зачистили улицу. Пока чисто. Идёмте.

Бакшеев вывел семью и передал Дроздову, который уже вернулся к площади и теперь собирал гражданских у полицейского УАЗа, усаживая их за машину, подальше от тел. Максим и Юля сидели на бордюре. Девушка уткнулась лицом в колени парня и мелко тряслась, а он гладил её по голове, и его собственное лицо выглядело серым, осунувшимся, постаревшим лет на десять.

— «Буран-один», «Гранит», — ожила рация в наушнике Орефьева голосом Мостового. — «Вихрь» на подходе, пять минут. «Скорая» и пожарные стягиваются к развилке на Сахюрту. Организуйте точку сбора для эвакуации.

— Принял. Точка сбора, площадь у магазина «Продукты». Северная сторона перекрёстка. Раненый полицейский и шесть гражданских, в том числе двое детей.

— Принял.

Орефьев огляделся. Площадь просматривалась хорошо, метров на сто в каждом направлении. Южная сторона, направление берега, выглядела скверно. Оттуда поднимался пар, густой и желтоватый, и сквозь него проступали контуры построек, размытые, нечёткие, как акварель, попавшая под дождь. По ту сторону пара, ближе к озеру, слышались звуки. Хруст. Чавканье. Влажные, тянущиеся шлепки, какие бывают, когда с поверхности сдирают нечто липкое. Герман знал, что это слизь. Та дрянь, которую он видел с вертолёта. Она росла, она расширялась, она подбиралась к посёлку.

— Палыч, я с крыши вижу берег.

Голос Серебрякова в наушнике, ровный, без надрыва.

— Эта штука… она дошла до первых домов. Строения, которые она накрывает, они… плывут. Как воск. Дерево, бетон, металл, всё оплывает и растворяется. Людей тоже поглощает. Тела. Но не всех. Некоторые тела она обходит. Те, у которых глаза белые, она их не трогает. Они ходят прямо по ней, как по земле.

Орефьев стиснул зубы. Мысль, которая ворочалась в голове с момента высадки, наконец оформилась во что-то внятное, хотя и невозможное. Слизь растворяет всё. Машины, дома, камни, мёртвые тела. Всё, кроме заражённых. Она сохраняет их. Использует. Они для неё, заражённые, носители, инструменты распространения. Значит, эта дрянь не просто химическая реакция, не просто биомасса. Она выбирает. Она различает. Она, возможно, думает. Или её что-то направляет.

Он загнал эту мысль глубоко. Сейчас не время для анализа. Сейчас надо держать периметр и ждать подкрепление.

Подкрепление появилось через четыре минуты. Три «Урала» с маркировкой Росгвардии выкатились на перекрёсток с севера, объезжая брошенные машины, и из их кузовов посыпались бойцы СОБРа, двадцать с лишним человек в чёрной экипировке, касках «Рысь-Т» и бронежилетах, вооружённые АК-12 и помповыми «Сайгами». Командир, грузный подполковник с рыжими усами, подбежал к Орефьеву.

— Подполковник Чесноков, СОБР. Ты «Буран»?

— Так точно. Майор Орефьев.

— Обстановка?

— Контакт с агрессивными гражданскими. Нейтрализовали первую группу, более двадцати человек. Огонь на поражение. Они не реагируют на предупреждения, не останавливаются от попаданий в корпус. Только голова. Есть признаки… массового заражения. Неизвестным агентом. Кто укушен заражёнными, через несколько минут становится таким же. Глаза белеют, сознание исчезает, агрессия. Со стороны берега приближается биологическая масса, предположительно связанная с упавшим объектом. Она растворяет неорганику и мёртвую органику, но не трогает заражённых.

Чесноков выслушал без единого вопроса, и лишь только усы дёрнулись вверх-вниз, как у кота, учуявшего запах, который ему не нравится.

— Ясно. Мои встанут в оцепление. Северную сторону перекроем. Ваши пусть работают по спасению, вы мобильнее.

— Принял.

Следом за СОБРом подтянулись «скорая», два реанимобиля и пожарная машина, все со включёнными сиренами, которые разрывали горячий воздух пронзительным, раздирающим уши воем. Медики выгрузились и начали принимать раненых. Полицейского Воронова уложили на носилки, подключили капельницу. Семью с детьми посадили в «скорую». Максима и Юлю медсестра усадила в фургон, накинув на плечи девушки одеяло.

— Палыч, движение с юга, — вновь послышался голос Серебрякова, и в этом голосе уже не ровность, а жёсткость, сосредоточенная, как перед выстрелом. — Большая группа. Тридцать, сорок, больше. Идут от берега. Быстро.

Герман развернулся. Сквозь жёлтый пар, со стороны причала, на площадь выливалась толпа. Не двадцать, как в первый раз, а гораздо, гораздо больше. Они шли плотной массой, плечом к плечу, и их белые глаза светились в мареве, как фары в тумане. Впереди ковыляла женщина в обрывках медицинского халата, фельдшер «скорой», судя по бейджику на лацкане. Рот её открывался и закрывался беззвучно, а из ушей тянулись полоски белёсой жидкости. За ней шли дети, подростки, старики, молодые мужчины, женщины, все перемазанные кровью и слизью, все с одинаковым выражением пустоты на лицах. Вернее, с полным отсутствием какого-либо выражения.

— Всем готовность! — заорал Орефьев. — Чесноков, справа! Огонь по готовности, бить в голову!

Затрещали автоматы. СОБР открыл огонь первым, плотный, залповый, и передние ряды толпы начали валиться, как подкошенные. Но задние шли по упавшим, не замедляясь, перешагивая через тела, давя их ногами, и на смену убитым выходили новые, и новые, и новые. Орефьев стрелял, менял магазин, стрелял снова, и его пальцы работали сами, без участия сознания, потому что сознание в этот момент зависло, заклинило, как перегруженный процессор, не в силах обработать картинку, в которой обычные люди, мужчины, женщины, дети, толпой лезут на стволы и умирают десятками, но продолжают идти.

Жук работал непрерывно. Его РПК грохотал, выплёвывая гильзы блестящим потоком, и лента уходила в ствольную коробку. Раскалённый ствол начал дымиться, и Жук крикнул, не отрываясь:

— Ствол перегреется, Палыч!

— Короткими, мать их так, короткими бей!

Первая потеря случилась через тридцать секунд после начала второго контакта. Рядовой первого класса Бакшеев, Бакша, стоявший на левом фланге, у стены магазина, перезаряжал автомат, когда из разбитого окна магазина на него прыгнул человек. Мужчина в спецовке и резиновых сапогах, местный работник, судя по одежде, с белыми глазами и разинутым ртом, из которого хлестала пена. Он обрушился на Бакшеева сверху, повалил его на спину и впился зубами в незащищённую бронежилетом часть шеи, ниже уха, там, где проходит сонная артерия. Кровь ударила фонтаном, залив стену магазина, и боец закричал, тонко, пронзительно, совсем не по-мужски, и его длинные пальцы царапали бетон, оставляя на нём кровавые полосы.

Копылов среагировал первым. Развернулся, в два шага подскочил к упавшему и выстрелил заражённому в затылок с расстояния в полметра. Голова мужчины в спецовке лопнула, забрызгав Копылова кровью и пеной, и обмякшее тело завалилось набок. Но Бакшеев уже не кричал. Его глаза закатились, изо рта хлынула кровь, и Ахметов, подбежавший следом, зажал рану на шее руками, но сквозь его пальцы всё равно толчками выплёскивалась кровь, чёрная, густая, артериальная.

— Турникет! — заорал Ахметов. — На шею не наложишь, давить, давить надо!

Он давил, прижимая пальцы к ране так, что побелели костяшки, и Бакшеев дёрнулся под его руками раз, другой, и затих. Ахметов держал ещё несколько секунд, потом медленно убрал руки. Товарищ не дышал. Из прокушенной шеи больше не текло, потому что сердце остановилось.

— Бакша, нет, — сорвался голос Ахметова. — Нет, нет, нет…

— Ахмет, отставить! — рявкнул Орефьев, и его голос рычал на каждом слоге, но команда прозвучала чётко. — Работай! Живые ещё есть!

Ахметов замер на секунду, глядя на тело Бакшеева, а потом тряхнул головой, поднял автомат и встал в строй.

Толпа продолжала напирать. Они шли из-за каждого угла, из проулков, из дворов, из домов, выползали из подвалов и чердаков, и каждый из них двигался к живым с единственной целью. Добраться, дотянуться, укусить. Герман видел, как боец СОБРа, здоровый парень в полной экипировке, отбивался прикладом от трёх заражённых, которые навалились на него одновременно, и один из них, старик в трико, вцепился в его запястье, и боец отдёрнул руку, но зубы уже прошли сквозь перчатку, и старик оторвал кусок ткани вместе с кожей, а потом из раны закапала кровь, и пена с губ старика попала в рану.

— Чесноков! — проорал Орефьев в рацию. — У вашего трёхсотый! Справа, у «Урала»!

— Вижу! Четвёртый, Четвёртый, выводи Крота в тыл!

Голос Чеснокова хрипел в эфире, перебиваемый треском автоматных очередей.

— Товарищ подполковник, Крот… Крот… у него глаза!

Пауза, короткая, страшная.

— Четвёртый, подтверди.

— Подтверждаю. Крот белоглазый. Он на меня идёт. Крот, Крот, стой! Это я, это Лёха! Крот!

Одиночный выстрел. Тишина.

— Четвёртый?

— Нейтрализовал. Это… это Крот, товарищ подполковник. Это Валька Кротов. Я его… я его только что…

— Четвёртый, соберись. Продолжай работать.

Орефьев перезарядил автомат. Последний магазин. Тридцать патронов. Он огляделся, пытаясь оценить обстановку сквозь пороховой дым и жёлтый пар, который становился всё гуще. Заражённых на площади оставалось немного, так как большую часть уже положили, но из переулков продолжали появляться новые, поодиночке, парами, тройками. Каждого приходилось расстреливать, потому что другого способа их остановить не существовало.

За его спиной, на северной стороне площади, «скорые» принимали раненых. Гражданских, которых удалось вытащить из укрытий, усаживали в фургоны и отправляли к развилке, где формировалась колонна эвакуации. Герман слышал, как кричит женщина, та самая, из подвала жёлтого дома, и её крик звучал не от боли и не от страха, а от невозможности понять, что происходит, и эта невозможность выливалась в один протяжный, нечленораздельный вой.

— Палыч, — послышался в наушнике Серебряков. — Слизь дошла до вторых домов от берега. Двести метров до площади. Она жрёт всё. Заборы, сараи, машины. Один дом уже целиком ушёл. Наплывает медленно, но не останавливается. Если через полчаса не отойдём, она будет здесь.

— Принял. Мост, «Граниту». Биологическая масса приближается к точке сбора. Расстояние двести метров. Скорость наступления ориентировочно… Серый, какая скорость?

— Метра три в минуту, может четыре.

— Три-четыре метра в минуту. Запрашиваю разрешение на отход. Задача по эвакуации гражданских выполняется. Потери в группе один «двухсотый», рядовой Бакшеев.

— «Буран-один», «Гранит». Разрешаю отход на рубеж один, развилка на Сахюрту. Продолжайте эвакуацию. Подкрепление, мотострелковая рота из Иркутска, на подходе. Авиация в районе, два Ми-24, позывной «Коршун», связь на канале четыре. Пока без применения, только наблюдение. Конец связи.

Орефьев поднял голову и увидел вертолёты. Два Ми-24, тяжёлые, хищные, с подвешенными блоками НАР, шли на малой высоте над посёлком, и рёв их турбин накрывал площадь, заглушая всё, и их тени скользили по крышам и по асфальту, и заражённые поднимали к ним свои белые лица, провожая пустыми глазами.

— Группа, отход! Порядок обратный! Жук, прикрывай! Медведь, выводи гражданских! Мост, Дрозд, со мной! Забираем Бакшу!

Копылов и Ахметов подхватили тело Бакшеева. Копылов нёс за ноги, Ахметов за плечи, и их лица, оба, плоское монгольское и смуглое татарское, выглядели одинаково, как маски, вырезанные из камня, без единой эмоции, потому что эмоции сейчас означали смерть.

Группа отступала по шоссе, отстреливаясь. Заражённые шли следом, не ускоряясь, но и не отставая, как прилив, и каждый раз, когда один из них подбирался слишком близко, сухо щёлкал автомат, и тело падало, и на его место заступало следующее. СОБР отходил параллельно, Чесноков командовал хриплым, срывающимся голосом, и его бойцы шли цепью, попарно, один стреляет, другой перезаряжает, и так, звено за звеном, они откатывались от площади, оставляя за собой россыпь гильз и тела.

Герман шёл последним, если не считать Жука, который пятился за ним, держа пулемёт на весу и водя стволом из стороны в сторону. Боец хромал, Орефьев заметил это только сейчас, на левую ногу, и на его бедре, чуть ниже среза бронежилета, расплывалось тёмное пятно.

— Жук, ранен?

— Зацепило. Осколком, наверное. Какая-то тварь кинула в меня бутылку, разбилась о броню. Мелочь.

Майор посмотрел ему в глаза. Нормальные. Тёмные, маленькие, злые.

— Ахмет, осмотришь его на рубеже.

— Принял.

Они дошли до развилки. Здесь, за поворотом шоссе, уже формировалось оцепление. Полицейские машины из Иркутска, потрёпанные «Патриоты» с сине-белой раскраской, перекрывали дорогу, и рядом с ними стояли два автобуса, поданные для эвакуации гражданских. Медики работали у «скорых», перебинтовывая, вкалывая, укладывая на носилки. Над головами мерно рубили воздух «Коршуны». Их вертушки нарезали круг за кругом, и в бинокль Орефьев видел, как оператор в кабине ведомого вертолёта снимает на камеру то, что творилось на берегу.

Герман опустил бинокль и посмотрел назад, на Сахюрту. Оттуда, из-за домов, полз жёлтый пар, и сквозь него проступали силуэты заражённых, десятки силуэтов, медленно, упрямо бредущих на север. А за ними, дальше, у самого берега, вздрагивала и росла белёсая масса, пожирая посёлок дом за домом, и то, что она оставляла после себя, уже не выглядело как улица или двор, а выглядело как рана, открытая, влажная, пульсирующая.

Орефьев присел на бетонный блок, положил автомат на колени и только сейчас позволил себе почувствовать то, что давил с момента высадки. Страх. Настоящий, холодный, сосущий, который поднимается из живота к горлу и стоит там, мешая глотать. Он посмотрел на свои руки. Они тряслись. Мелко, едва заметно, но тряслись, и он сжал кулаки, чтобы унять дрожь, и не смог.

Мостовой подошёл и сел рядом, положив рацию на колено. Его лицо, обычно невозмутимое, как речной валун, выглядело серым.

— Палыч, «Гранит» запрашивает видео с камеры. Москва ждёт.

— Пусть ждёт. Скинь, что есть.

— Уже скинул.

Над Байкалом, над тем, что когда-то являлось самым глубоким и чистым озером на планете, висело бурое, рваное облако, и его основание сливалось с белёсой плёнкой, покрывшей воду, и различить, где кончается облако и начинается слизь, становилось невозможно. Всё это, облако, плёнка, заражённые, разрушенные дома, всё это было единым целым, единым организмом, который рос, расширялся, пожирал и не собирался останавливаться.

Герман смотрел на это и думал. Слизь поглощает неорганику, растворяет дерево, бетон, металл, стекло. Растворяет мёртвую органику, тела погибших. Но живых заражённых она не трогает. Она обходит их, обтекает, как вода обтекает камни. Значит, она различает. Значит, ей нужны эти люди, ей нужны носители, которые побегут дальше, укусят следующих, и те побегут ещё дальше, и так, волна за волной, от берега вглубь материка. Почему? Зачем? Если эта дрянь может растворить бетон, зачем ей нужны хрупкие, медленные человеческие тела?

Может быть, потому, что бетон не может ходить. Не может бежать. Не может забраться в автобус, доехать до города и заразить тысячи. Слизь ползёт медленно, три метра в минуту. Человек бежит со скоростью десять километров в час. Заражённый человек, посланный вперёд, способен покрыть за сутки такое расстояние, на которое слизи потребуется неделя. Вот и ответ. Она не глупая. Она чертовски умная. Или то, что ею управляет, чертовски умное.

Мысль обожгла. Орефьев поднял голову и посмотрел на юг, туда, где под водой, на дне древнего разлома, лежало нечто, отправившее всё это вверх, на поверхность, и в его серых глазах, усталых и покрасневших от порохового дыма, мелькнуло выражение, которое его бойцы видели редко и которое означало, что командир только что понял что-то важное, что-то, от чего становится хуже.

— Мост, — произнёс он тихо. — Передай «Граниту». Биологическая масса использует заражённых людей как средство распространения. Заражение происходит при контакте слизи с кожей или слизистыми оболочками. Инкубационный период, несколько минут. Слизь разумна или контролируется извне. Рекомендую ввести карантинную зону радиусом не менее двадцати километров от берега. Не допускать выхода заражённых за периметр. Любой ценой.

Мостовой посмотрел на него. Глаза радиста, маленькие, утопленные под массивными надбровными дугами, на мгновение расширились.

— Любой ценой, Палыч?

— Любой.

Мостовой кивнул и начал передавать. Его голос, сухой, монотонный, диктовал слова в микрофон, и эти слова уходили вверх, к антенне, к спутнику, к Москве, к людям, которые сидели в кабинетах с кондиционерами и пили кофе, и которым предстояло прочитать этот доклад и принять решение, от которого зависело, как будет выглядеть этот день в учебниках истории. Если, конечно, учебники ещё будет кому писать.

Над головой, рассекая горячий воздух, прошёл «Коршун», низко, на высоте сорока метров, и его тень скользнула по лицу Орефьева. Он проводил вертолёт взглядом, потом посмотрел на своих людей. Медведев перезаряжал магазины, вдавливая патроны большим пальцем, и его лицо оставалось неподвижным, но пальцы ходили слишком быстро, рвано, и один патрон выскользнул, зазвенев по бетону. Серебряков чистил затвор «эсвэдэшки» обрывком ткани, и его длинное, тонкое лицо выглядело спокойным, как у человека, который занят обычным вечерним ритуалом. Жук сидел, вытянув раненую ногу, и Ахметов перебинтовывал его бедро, быстро и молча. Копылов стоял у бетонного блока, уперев автомат в бедро, и смотрел на юг, туда, откуда ползла жёлтая мгла, и его раскосые глаза сужались всё больше и больше, пока не превратились в щёлки. Дроздов раскладывал оставшиеся боеприпасы на бетонном блоке, считал магазины, шевеля губами, и его рыжие бакенбарды потемнели от пороховой копоти.

— Товарищ майор, — послышался голос бойца СОБРа, молодого парня с разбитым лицом, который подбежал от «Уралов». — Подполковник Чесноков просит вас к нему. У нас трое «двухсотых» и семеро «трёхсотых». Двое из раненых… с укусами. Что с ними делать?

Орефьев посмотрел на парня. Тот отвёл глаза.

— Изолировать. Связать, если потребуется. Наблюдать. Если глаза побелеют…

Он не закончил фразу. Не смог. Парень кивнул и убежал обратно.

Из-за поворота шоссе, со стороны Сахюрты, донёсся крик. Женский, протяжный, полный отчаяния. За ним, второй, мужской, оборвавшийся коротким хрипом. И третий, детский, тонкий, который не оборвался, а тянулся и тянулся, пока не захлебнулся.

Герман поднял автомат, проверил магазин. Двадцать два патрона. Вернул магазин на место, щёлкнул предохранителем и встал.

— Группа, на позиции. Они идут.