Сергей Черепанов учился в Иркутском политехе на третьем курсе. Он выбрал когда-то нефтегазовое дело просто потому, что конкурс был меньше, а стипендия выше, и теперь, в разгар летней сессии, его голова была забита не столько геологией, а сколько мыслями об Ане.

Аня Сотникова, студентка того же вуза, только с факультета журналистики, сидела позади него на мотоцикле, прижимаясь грудью к его спине и цепляясь пальцами за его плечи, когда они обгоняли фуры на серпантине. Она носила короткую стрижку с длинной чёлкой, спадающую на глаза, и на правом предплечье у неё темнела небольшая татуировка, чёрный контур кошки, выгнувшей спину. Татушка была сделана месяц назад в подвальном салоне, и Аня страшно гордилась ею, показывая всем и каждому, закатывая рукав футболки. Сергею нравилось целовать эту татуировку, и когда они сегодня утром выехали из хостела в сторону Куркутского залива, он был в том приподнятом, дурашливом настроении, какое бывает только в двадцать лет, когда впереди целое лето, а рядом любимая девушка.

Они припарковали мотоцикл у самого въезда на пляж, втиснув его между двумя внедорожниками, и Сергей стащил с себя футболку, бросив ту на сиденье. На нём остались только лёгкие светлые шорты до колен, на Ане, соответственно, бикини, ярко-красное, которое она купила специально для этой поездки и которым успела похвастаться перед подругами в Инстаграме.

Они не стали брать лежаки, потому что лежаки стоили денег, а бюджет у студентов был скромный, почти нищенский, и вместо этого молодые люди расстелили полотенца прямо на гальке, поближе к воде, там, где берег делал небольшой изгиб и где народу было поменьше.

Сергей помнил, как Аня, смеясь, убегала от него в воду, как брызгалась, как кричала, что вода ледяная, и как он поймал её за талию и поцеловал в мокрое плечо, чувствуя на губах вкус озёрной свежести. Всё это было, может быть, полчаса назад, а теперь он стоял на том же самом месте и смотрел, как небо разрывает надвое.

Он увидел вспышку первым. Не услышал, не почувствовал, а именно увидел, потому что в ушах у него ещё плескалась вода, и тени вокруг исчезли мгновенно, сменившись резким, невыносимо белым светом, который шёл не от солнца, а откуда-то сверху и немного сбоку. Сергей запрокинул голову и застыл, и первая мысль, которая пришла ему в голову, была дурацкой, совсем нелепой: бомба. Ядерная бомба. Как в том ролике на Ютубе.

Но это была не бомба. В зените, чуть левее солнечного диска, висел второй огненный шар, раскалённый до голубизны, окружённый быстро расширяющимся кольцом пара или дыма, и этот шар двигался вниз, строго вертикально, беззвучно, как в немом кино. Сергей хотел позвать Аню, но горло перехватило, и вместо крика получился какой-то сиплый, неразборчивый выдох.

Аня сама его увидела. Девушка подбежала сзади, схватила своего парня за локоть, и её пальцы были холодными и мокрыми, чуть подрагивая.

— Что это? — спросила она, но он не ответил, потому что в эту секунду объект ударил в воду.

Парень не видел самого момента касания, так как расстояние было слишком большим, километров пять или шесть, не меньше. Но он увидел, как над гладью начала вспухать белёсая полусфера, огромная, клубящаяся, подсвеченная изнутри тусклыми, короткими молниями. Она росла с неестественной, пугающей скоростью и через несколько секунд заслонила половину неба, превратив яркий полдень в желтовато-коричневые сумерки. Сам звук пришёл позже, спустя долгих пятнадцать секунд, и он был низким, утробным. Он не походил ни на взрыв, ни на гром, а скорее на долгий, мучительный выдох какого-то чудовищного существа, которое только что проснулось на дне, заворочавшись.

Сергей почувствовал, как этот звук проходит сквозь него, заставляя вибрировать внутренние органы. Аня прижалась к нему, спрятала лицо у него на груди, и он обнял её одной рукой, продолжая смотреть на горизонт, не в силах оторваться.

Потом вода ушла. Это выглядело так, будто кто-то выдернул гигантскую пробку из дна озера, и весь объём залива всосался в образовавшуюся воронку за считанные секунды. Дно обнажилось на десятки метров, склизкое, чёрное, усеянное извивающимися тварями, которых никогда не видел солнечный свет, и люди, которые только что плескались у берега, теперь стояли по колено в иле и растерянно оглядывались.

Сергей увидел, как толстый мужчина в плавках, тот самый, что полчаса назад пил пиво и громко смеялся, теперь стоял на четвереньках в грязи и пытался подняться, но ноги скользили, и он снова падал лицом в ил. Справа закричала женщина, пронзительно и громко, и её крик подхватили ещё десятки голосов. А потом вода пошла обратно.

Она возвращалась не волной, а самой настоящей стеной. Чёрная, жирная от поднятого со дна осадка, насыщенная паром стена катилась на берег, и в ней крутились вырванные с корнем кусты, доски разбитого причала, обломки гидроциклов и распухшие, разваренные до неузнаваемости тела обитателей озера и людей.

Волна ударила в пляж с такой силой, что Сергея сбило с ног, несмотря на то, что они с Аней стояли на некотором возвышении. Он упал на спину, больно ударившись лопатками о гальку, и увидел, как над ним проносится что-то большое, тёмное. Может быть, чей-то лежак, а может, и что-то похуже. Аня упала рядом, вскрикнула, схватилась за него, и он помог ей подняться, чувствуя, как под ногами хрустит мокрая, острая галька.

А потом с неба полетела дрянь. Это была не вода. Вернее, не просто вода. Вместе с горячими, обжигающими брызгами и конденсатом, который сгустился из пара и теперь падал сверху плотной, маслянистой взвесью, летело что-то ещё. Белёсые, полупрозрачные сгустки, похожие на комки слизи или на медуз, разорванных в клочья, но продолжающих двигаться, сокращаться, пульсировать. Они падали на песок, на гальку, на лежаки и зонтики, на голые плечи и спины людей, и там, где они касались кожи, оставались не просто мокрые пятна. Слизь впитывалась. Она исчезала буквально на глазах, просачивалась сквозь поры, будто кожа была не тканью, а губкой, и не оставляла после себя никаких следов, только лёгкое покраснение и мгновенное, быстро проходящее жжение.

Один из таких сгустков, размером с кулак, студенистый, дрожащий, упал Ане прямо на лицо. Она даже не успела закричать, а просто дёрнулась, схватилась за щёки руками, и слизь, эта отвратительная, тёплая, пахнущая чем-то сладковатым и гнилостным одновременно, растеклась по её лбу, носу, подбородку, затекла в глаза. Аня закашлялась, согнулась пополам, и Сергей, сам перемазанный грязью, но по счастливой случайности не задетый ни одним из сгустков, бросился к ней.

— Аня, Аня, ты чего? — заорал он, пытаясь перекричать шум, и схватил её за плечи.

Девушка подняла голову, и он увидел, что лицо её покрыто красными пятнами, а глаза слезятся, но сама слизь уже исчезла, полностью, до последней капли впитавшись в кожу, словно её и не было. Она попыталась что-то сказать, но вместо слов из горла вырвался только хрип, влажный, булькающий, какой бывает, когда человек тонет.

— Ничего, ничего, это пройдёт! — закричал он, сам не веря в то, что говорит, и потащил её за собой, прочь от озера, туда, где между деревьями виднелась парковка и его «Ямаховский» мотоцикл.

Вокруг них бежали люди. Десятки, может быть, сотни людей, мужчины, женщины, дети, старики, все вперемешку, все в грязи, в крови, в этой белёсой слизи, которая свисала с волос и плеч, как сопли, но уже не впитывалась, а подсыхала на коже тонкой, блестящей плёнкой. Толпа неслась вверх по склону, затаптывая упавших, перепрыгивая через тех, кто споткнулся и уже не мог подняться.

Сергей тащил Аню за руку, чувствуя, как её пальцы дрожат и слабеют, и краем глаза видел, как какая-то полная женщина в закрытом чёрном купальнике бежит рядом с ними, прижимая к груди маленькую собачку, мокрую, дрожащую, с выпученными от ужаса глазами. Собачка скулила, и этот звук, тонкий, жалобный, почему-то врезался в память Сергея сильнее, чем все крики вокруг.

Они добежали почти до самой парковки, когда Аня остановилась. Просто встала как вкопанная, выдернула руку из его хватки и согнулась пополам, уперев ладони в колени. Её спина, покрытая красными ожогами от горячего пара, вздымалась часто и неровно, и Сергей услышал, как она пытается вздохнуть, но воздух не шёл, будто горло сдавило спазмом.

— Аня, давай, ещё немного, вон мотоцикл!

Парень дёрнул её за локоть, но она не двинулась с места. Тогда он попытался поднять её, подхватив под мышки, но девушка вдруг обмякла и рухнула на колени на раскалённый, покрытый трещинами асфальт, продолжая хватать ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Сергей опустился рядом с ней, попытался заглянуть в лицо, но она отворачивалась, мотала головой, и из её горла вырывались какие-то булькающие, утробные звуки, которых он никогда раньше не слышал.

И тут краем глаза он заметил движение. Полная женщина в чёрном купальнике, та самая, что бежала с собачкой, теперь стояла метрах в десяти от них, и собачки при ней уже не было. Вместо этого она нависала над мужчиной, который лежал на асфальте, придавленный внедорожником, и что-то делала с его лицом. Сначала Сергей подумал, что она пытается ему помочь, что она оттаскивает его из-под машины, но потом мужчина закричал, страшно, истошно, и женщина подняла голову. Её рот и подбородок покрывала кровь, и с губ свисала длинная, белёсая нить слюны или чего-то ещё, густого и пенистого. Она посмотрела на Сергея, и он увидел её глаза. Зрачки исчезли, а вместо них была сплошная, мутная белизна, как у варёной рыбы, и в этой белизне не было ни мысли, ни сознания, а только голод, пустой, бесконечный, бессмысленный. Женщина снова наклонилась и впилась зубами в щёку мужчины, вырвав кусок плоти, прожевав, и пена с её губ капала на рваную рану, впитываясь в кровоточащее мясо.

Сергей застыл в оцепенении. Его мозг отказывался обрабатывать то, что видели глаза, потому что такого просто не могло быть. Это был сюр, какой-то дурацкий фильм ужасов, это был ночной кошмар, это было что-то, что случается с другими людьми в других городах, но не с ним, не с Аней, не здесь. Парень хотел встать, схватить свою девушку и бежать, но именно в этот момент Аня подняла голову сама.

Она посмотрела на него, и он успел заметить, что с её глазами что-то не так. Радужка ещё сохраняла цвет, но зрачок расширился ненормально, заполнив почти всю радужную оболочку, и в этом расширенном зрачке плавало что-то, какая-то мутная белёсая точка, медленно разраставшаяся. Подруга тоже пускала пену изо рта. Тонкие струйки тянулись по подбородку и падали на грудь.

— Аня… — прошептал он, но она уже бросилась на него.

Девушка, которую он целовал сегодня утром, с которой строил планы на август, с которой собирался поехать в Монголию следующим летом, прыгнула на него с нечеловеческой, хлёсткой силой. Её пальцы, сжимавшиеся в когти, целились ему в лицо, а рот открылся неестественно широко, обнажая зубы, самые обычные человеческие зубы, которые вдруг показались Сергею острыми, как у хищника.

Он успел выставить руку, и её зубы сомкнулись на предплечье, прокусив кожу, впившись в мясо, и боль была такой острой и внезапной, что парень закричал. Из раны хлынула кровь, смешиваясь с той пеной, что капала из её рта, и эта пена сразу начала впитываться в края раны, исчезать, и Сергей почувствовал, как по руке распространяется жжение.

— Аня, остановись! Это я! Это Сергей!

Он орал, пытаясь оттолкнуть её здоровой рукой, но девушка не слышала. Она уже не была Аней. Она была чем-то, что заняло её тело, выгнав всё человеческое, всё, что он знал и любил, и теперь это существо, используя её губы, язык, зубы, пыталось добраться до его горла.

Из её недр вырывалось утробное, клокочущее рычание, и парень видел, как по её лицу расползаются красные пятна, как кожа начинает трескаться в уголках глаз и рта, выпуская наружу очередные сгустки той же белёсой слизи.

Он ударил её. Кулаком, в лицо, сильно, так, как никогда в жизни никого не бил. Костяшки встретились с её скулой, и что-то хрустнуло, и голова Ани мотнулась в сторону, а из носа брызнула кровь. Но она не остановилась. Она повернула голову обратно, медленно, как заводная кукла, и снова посмотрела на него, и в её глазах больше не было ничего человеческого. Вообще ничего не было. Только эта мутная, разраставшаяся белизна.

Тогда он ударил ещё раз. И ещё. Он бил, не помня себя, бил с той яростью, какая приходит только тогда, когда человек сражается за свою жизнь, и каждый удар сопровождался его собственным криком, хриплым, срывающимся, полным ужаса.

Последний удар пришёлся в висок. Аня покачнулась, отлетела назад и исчезла за краем обрыва, который начинался сразу за парковкой, там, где дорога резко уходила вниз, к воде. Он успел увидеть, как мелькнуло красное бикини, как взметнулись ноги, а потом только звук удара, глухой, мокрый, и тишина.

Сергей остался стоять, чуть согнувшись, глядя на то место, где только что была его девушка. Его правая рука висела плетью. Прокушенное предплечье горело огнём, и из раны всё ещё сочилась кровь, смешанная с чужой пеной. Лицо было залито слезами, которых он не замечал, и он дышал часто, поверхностно, не в силах набрать полную грудь воздуха.

Вокруг него продолжался ад. Люди набрасывались друг на друга, кусали, рвали, выдирали куски плоти, и те, кого кусали, через несколько минут поднимались и присоединялись к нападавшим, и их глаза тоже становились белыми. Кто-то кричал, кто-то молился, кто-то просто лежал на земле и ждал, пока его добьют. Сергей смотрел на всё это и не верил, потому что поверить в такое было невозможно.

А потом он побежал. Просто выпрямился и бросился вперёд, к своему мотоциклу, который виднелся метрах в двадцати, всё ещё стоящий между двумя внедорожниками, такой знакомый, такой надёжный, такой спасительный. Он пробежал, может быть, шагов десять, когда что-то тяжёлое врезалось в него сбоку и сбило с ног.

Мужчина с пивным животом, тот самый, который сегодня утром играл с дочерьми в воде, а потом его утащила волна, теперь висел на Сергее. Лицо того было разодрано в клочья, один глаз полностью отсутствовал, а из того, что осталось от рта, капала всё та же белёсая, пузырящаяся пена. Он вцепился зубами в плечо Сергея, прокусил мышцу, и парень взвыл от боли. Оба покатились по асфальту, обдирая кожу о камни и стёкла, и Сергей пытался сбросить с себя это стокилограммовое, безумное, но продолжающее двигаться тело, а оно вжимало его в землю, вдавливало, и зубы клацали в миллиметре от горла.

Краем глаза, уже теряя сознание от боли и потери крови, Сергей увидел, как над ними склонился подросток. Лет четырнадцати, тощий, в зелёных плавках с пальмами, с такими же белыми, пустыми глазами. Из его открытого рта свисала длинная нить. Она вытянулась, качнулась и сорвалась вниз, прямо на лицо Сергея.

Пена упала на его губы, на разбитый в драке нос, и он инстинктивно вдохнул. Жидкость оказалась тёплой и вязкой. Она просочилась сквозь ноздри, сквозь стиснутые зубы, проникла на язык, и он почувствовал вкус, отвратительный, сладковато-гнилостный, такой, какой был у той слизи, что упала на лицо Ани минуту или целую вечность назад. Жжение началось мгновенно. Не во рту, нет, где-то глубже, в гортани, в носоглотке, в основании черепа, и это жжение сопровождалось странным, неестественным онемением, которое распространялось от головы вниз, к плечам, к рукам, к сердцу. Он почувствовал, как его собственное сознание начинает меняться, как мысли становятся чужими, как образы, которые мелькают перед глазами, теряют связь с реальностью. Парень увидел Аню, но не ту, с которой он приехал на пляж, а другую, искажённую, раздутую, с белыми глазами и расползающейся кожей, и она звала его, тянула к себе, и он хотел пойти к ней, потому что это казалось правильным. Это казалось единственным, что имело смысл.

Но прежде чем тьма окончательно поглотила его, он успел повернуть голову и посмотреть на озеро.

Байкала больше не было. Вернее, оставалась вода, огромная, тёмная масса воды, но её поверхность изменилась. Она покрывалась чем-то, что поднималось из глубин, из той самой воронки, куда ушёл объект, и это что-то было склизким, студенистым, мерзким. Оно походило на гигантскую желеобразную плёнку, на налёт плесени, только живой и движущийся, и оно растекалось по поверхности озера, захватывая метр за метром, приближаясь к берегу. Цвет у плёнки оказался неестественный, молочно-белый в центре и серо-зелёный по краям, и внутри неё двигались какие-то силуэты. Сергей смотрел на это, уже не чувствуя ни страха, ни боли, ни сожаления, потому что то, что вползало в его разум через ноздри и рот, стирало все эмоции, оставляя только пустоту и голод. Голод, который не имел ничего общего с человеческим желанием есть, голод, который шёл откуда-то извне и требовал только одного. Найти. Заразить. Распространиться.

Его глаза начали затягиваться белёсой мутью, и последним, что он увидел перед тем, как сознание окончательно рухнуло во мрак, была эта студенистая плёнка, которая уже достигла кромки воды и начала наползать на берег, накрывая тела убитых и раненых, обволакивая их, впитывая, перерабатывая в то, что позже, когда у этого явления появится название, назовут биомассой.

Толстый мужчина, который всё ещё висел на нём, вдруг ослабил хватку и отвалился в сторону, подёргиваясь в конвульсиях, и подросток в зелёных плавках тоже отступил, потому что теперь Сергей был одним из них. Он больше не интересовал их как жертва.

Пляж Куркутского залива затихал. Крики сменились стонами, стоны — влажным, чмокающим звуком, с которым студенистая плёнка наползала на песок, переваривая всё, что попадалось ей на пути. От лежаков, зонтиков, сумок и человеческих тел, оставались только очертания, которые быстро растворялись в белесой, дрожащей массе. А над озером, над этим гигантским желеобразным одеялом, начал подниматься пар, густой, горячий, насыщенный всё той же сладковатой гнилью, и этот пар медленно пополз в сторону сопок, в сторону леса, в сторону дороги, по которой парой минут ранее уехал серый «Солярис» с обезумевшей от ужаса женщиной за рулём и её маленьким сыном, скорчившимся на заднем сиденье.