Грамм говорил ровно, монотонно, как человек, который пересказывал это себе столько раз, что слова потеряли остроту. Но руки его тряслись.

— Брандт менялся тоже. У него начали расти дополнительные суставы на ногах. Колено стало двойным, потом тройным. Он ходил странно, как насекомое, и когда садился, ноги его складывались в конфигурацию, которую я не хочу вспоминать. И рёбра. Рёбра выступили из-под кожи с левой стороны, удлинились, загнулись, как щупальца, и начали двигаться самостоятельно, ощупывая воздух.

— Они были живы? — прервал его Кесслер.

— Живы. В сознании. Разговаривали. Фосс продолжал верить, что это благо, что это трансформация, перерождение, часть ритуала. Он цитировал Розенберга своими новыми зубами и перебирал воздух своими новыми пальцами, и от этого хотелось выть. Брандт молчал. Смотрел на свои изменённые ноги и молчал. Потом однажды сказал мне, что чувствует себя правильнее. Что раньше его тело было неправильным, а теперь оно становится таким, каким должно быть. И улыбнулся. И от этой улыбки я побежал.

Грамм закрыл глаза.

— Я бросил их. Я бросил их обоих и побежал обратно, к мембране. Я бежал долго. Не помню сколько. Время не имело значения. Мембрана была далеко, гораздо дальше, чем когда мы вошли. Расстояния растягивались, как резина. Я шёл, спал, просыпался, старел и шёл снова. Питался тем, что нашёл в рюкзаке, а когда еда кончилась, ел что-то, что росло прямо из пола, мягкое, безвкусное, похожее на грибы. Оно не убивало, но от него во рту стоял железистый привкус целыми днями.

— Вы нашли мембрану, — констатировал Ренке.

— Нашёл. Через дни, а на самом деле через годы. Она светилась в темноте, еле-еле, и я шёл на этот свет, как моряк на маяк. Подошёл. Положил ладонь. Она пропустила меня обратно. И я полз. Дальше вы знаете остальное.

Тишина. Только дыхание стены, частое, нервное, живое.

Ренке встал. Посмотрел на Кесслера. Геолог сидел неподвижно, и лицо его было серым, землистым, как у человека, которого вот-вот стошнит.

— Дорше, — позвал Ренке.

Тибетец стоял у лестницы, прижавшись спиной к стене, и его губы двигались в беззвучной молитве.

— Дорше. Мы уходим. Прямо сейчас.

— Да, — выдохнул тибетец. — Да. Скорее.

Ренке нагнулся к Грамму, чтобы помочь, поднять его. И в этот момент мембрана содрогнулась. Не лопнула, не разорвалась. Содрогнулась вся, по всей поверхности овала, как шкура барабана, по которой ударили изнутри. Звук был такой, какой бывает, когда тяжёлый снаряд ложится близко. Глухой, прокатывающийся по рёбрам.

Карл обернулся. Мембрана пульсировала. Её поверхность ходила волнами. И сквозь неё проступали контуры. Не человеческие.

Первое существо не вышло. Оно прорвало мембрану. Та лопнула в нижней части, и в разрыв хлынула жидкость, горячая, чёрная, пахнущая медью и гниющим мясом. Вслед за жидкостью в пещеру вывалилось тело.

Ренке сначала принял его за человека. Ошибся. Оно было ростом с крупного мужчину, но сложено неправильно, как если бы человеческий скелет разобрали и собрали заново, перепутав местами рёбра и тазовые кости. Кожа его, серая, глянцевая, туго обтягивала выступающие под ней органы, которые пульсировали и двигались независимо от дыхания. Головы не было. На её месте, в вороте из складчатой плоти, сияло кольцо из восьми тёмных точек, которые Ренке принял за глаза, пока одна из них не раскрылась вертикально, обнажив влажную, дёсенную поверхность без зубов, но с чем-то, похожим на язык, только расщеплённый натрое.

Существо встало. Движение его было текучим, лишённым суставных ограничений. Оно повело кольцом «глаз» по сторонам и остановилось на Грамме.

Грамм закричал. Из горла вырвался животный вопль, в котором не осталось ничего человеческого, кроме самого голоса. Он вскочил на ноги с силой, которой не должно было быть в его состарившемся теле, и бросился бежать. Прочь от существа, к лестнице, вверх, и его белые волосы мелькнули в луче упавшего фонаря.

Существо повернулось вслед беглецу. Одна из его конечностей, оканчивающаяся не кистью, а пучком костяных игл, дёрнулась. Раздался звук, похожий на удар хлыста. Грамм, уже достигший третьей ступени, замер.

Из его спины, чуть левее позвоночника, торчали три костяные иглы, пробившие шинель, кожу, мышцы и лёгкое. Грамм открыл рот, но вместо крика из горла выплеснулась кровь, густая, тёмная, почти чёрная в свете фонаря. Он упал на колени, потом завалился на бок, и тело его, состарившееся на тридцать лет за несколько часов, несколько раз конвульсивно дёрнулось и затихло.

Дорше побежал. Тибетец ловко метнулся к лестнице, перепрыгнув через тело Грамма, и исчез в чёрном зеве коридора.

Кесслер выхватил пистолет. Маленький «Маузер» 1914 года, карманный, почти игрушечный, калибра 7,65. Геолог, двадцать лет изучавший камни, не веривший ни в Шамбалу, ни в богов, нажал на спуск. Три выстрела в замкнутом пространстве пещеры ударили по ушам, как три удара молотом. Вспышки выхватили из темноты столбы, стену, мембрану, фигуру существа.

Пули вошли в серую плоть. Ренке видел, как они пробили глянцевую кожу и исчезли внутри, не вызвав ни капли крови, ни судороги. Существо даже не покачнулось.

Оно повернулось к Кесслеру. Костяные иглы на его конечности сложились веером и снова развернулись. Кесслер выстрелил вновь.

И тогда из мембраны вышли остальные. Их было трое. Один — высокий, сегментированный, с вертикальной головой без лица, покрытой медленно перетекающими узорами. Второй — приземистый, широкий, похожий на оживший камень, с десятками коротких конечностей, которыми он перебирал воздух, как многоножка. Третий — того же типа, что и первое существо, с кольцом тёмных точек вокруг центрального отверстия.

Высокий, тот, что с узорами, издал звук. Не голос. Воздух вокруг Ренке сгустился, завибрировал, и вибрация эта сложилась в нечто, что его мозг интерпретировал как слова.

«БРОСЬ. ОРУЖИЕ».

Кесслер не бросил. Он продолжал стрелять, пока не кончились патроны, и в тишине, наступившей после шестого выстрела, раздался сухой щелчок бойка.

Существо с костяными иглами шагнуло к геологу. Движение было почти ленивым, как у сытого хищника, который знает, что добыча никуда не денется. Кесслер попятился, споткнулся о выступ камня, упал на спину. Его очки слетели с носа и звякнули о камень.

Игла вошла ему в живот. Не пробила насквозь, а вошла ровно на длину пальца и замерла. Кесслер захрипел. Существо наклонилось над ним, и центральное отверстие в кольце точек раскрылось шире. Оттуда выскользнул тот самый расщеплённый язык, влажный, блестящий, и коснулся лица Кесслера.

Геолог закричал. Крик его был высоким, тонким, почти женским, и в нём смешались боль, ужас и что-то ещё, чему Ренке не мог подобрать названия. Потом крик оборвался.

Язык существа вошёл Кесслеру в рот. Ренке видел, как щёки геолога раздулись изнутри, как горло его раздалось в стороны, пропуская нечто, что не должно было проходить через человеческое горло. Глаза Кесслера, широко раскрытые, остекленевшие, лопнули. Не метафорически. Ренке слышал звук, с каким лопается переполненный водой пузырь, и видел, как по щекам геолога потекли две струйки жидкости, прозрачной, смешанной с кровью.

Существо выпрямилось. Тело Кесслера лежало на камнях, дёргаясь в конвульсиях, но уже не живое. То, что осталось от лица, больше не напоминало человеческое лицо. Черты стёрлись, как у глиняной маски, по которой провели мокрой тряпкой.

Ренке стоял перед четырьмя существами, которые только что убили двоих человек разными способами, но с одинаковым равнодушием. Мысль ударила мгновенно, холодная и ясная: он следующий. Ни переговоров, ни паузы, ни вопросов. Только действие.

Он метнулся влево, резко, без подготовки, и вовремя. Пучок костяных игл рассёк воздух ровно там, где долю секунды назад находилась его голова. Иглы ударили в каменный столб за спиной, выбив фонтан крошки.

Мужчина не стал оборачиваться. Он уже падал телом вперёд, руками к земле, перекатываясь через плечо так, как учили когда-то на изматывающих тренировках в Подмосковье. Жёсткий камень ударил в лопатку, в бедро. Перекат. Ещё один. Он вышел из кувырка уже возле тела Грамма.

Рюкзак обершарфюрера лежал тут же, в луже чёрной жидкости, натёкшей из мембраны. Ренке рванул клапан. Левая рука нырнула внутрь, правая уже расстёгивала собственный подсумок.

Существо с костяными иглами шагнуло к нему. Движение было текучим, нечеловечески быстрым, но Ренке не смотрел на него. Всё внимание на рюкзак. Пальцы на ощупь находили нужное. Два подрывных патрона Sprengpatrone 24 в жестяных цилиндрических корпусах, каждый на полкило тротила. Грамм таскал их с собой с самого Гангтока на случай расчистки завалов. Шнур. Капсюли-детонаторы. Две ручные гранаты M-24 Stielhandgranate с длинными деревянными рукоятками.

Высокий, тот, с узорами на вертикальной голове, начал издавать вибрацию — зародыш слова, обращённого к нему. Ренке не стал слушать. Он выдернул чеку первой гранаты зубами, потому что левая рука уже приматывала подрывные патроны один к другому, а правая вдавливала капсюль в гнездо.

Бросок. Первая граната ушла не в существ, а в стену за ними, в основание каменного столба. Взрыв. Столб покачнулся, выплюнув каменное крошево.

Существа замерли на секунду. Не от страха, а от неожиданности. Этого хватило. Ренке чиркнул зажигалкой. Огонёк лизнул бикфордов шнур. Шипение. Искры.

Он метнул связку подрывных патронов в центр зала, туда, где пол подходил к мембране. Шнур горел — три секунды, не больше.

Вторую гранату он не стал бросать. Он зажал её в левой руке, уже без чеки, прижимая скобу к ладони, и побежал. Не вставая в полный рост. Сначала на четвереньках, потом пригнувшись, потом рывком к лестнице.

За спиной раздался визг. Высокий, режущий, полный чего-то, что не было болью в человеческом понимании, но было яростью — древней, бездонной. И следом взрыв.

Патроны сработали. Ударная волна толкнула Ренке в спину, швырнула на ступени. Он выпустил гранату из левой руки. Она покатилась обратно, в зал, и через секунду добавила к грохоту ещё один разрыв.

Карл вскочил. Ноги сами несли его вверх по гигантским ступеням. Он обернулся на бегу один только раз, глядя через плечо, и увидел то, что потом, сколько бы ни пытался, не смог бы описать словами.

Подземный зал искривился. Пространство пошло волнами, как воздух над раскалённым песком, но волны эти напоминали не тепловой мираж, а нечто иное. Они ломали геометрию. Колонны изгибались дугой, уходя в стороны, которых не могло быть. Мембрана лопнула — нет, не лопнула, а втянулась внутрь себя, схлопываясь в точку невыносимой, не имеющей цвета черноты. Серые тела существ вытянулись, деформировались, и их засасывало в эту точку, как воду в слив. Узоры на голове высокого вспыхнули последней, отчаянной конфигурацией. А затем всё исчезло.

Грохот. Дым. Каменная крошка, летящая со всех сторон. Ренке бежал. Лёгкие горели. Дым нагонял его, густой, едкий, пахнущий тротилом, каменной пылью и тем самым сладковато-медным запахом, который, казалось, въелся в ткань лёгких навсегда. Коридор. Пещера. Знаки на стенах трескались и осыпались. Расщелина. Он протиснулся через неё плечом вперёд, обдирая шинель, и вывалился наружу.

Ветер. Холодный, режущий, прекрасный. Серое небо над горами. Один мир. Одно солнце. Одна реальность.

Дорше сидел на камне у входа. Увидев Ренке, он вскочил.

— Ты жив! — выдохнул он.

— Жив, — прохрипел Карл, сгибаясь и упираясь ладонями в колени. — Отходим. Дальше.

— А остальные?

Ренке мотнул головой.

Из расщелины вырвался столб пыли. Гора вздрогнула — по-настоящему, так, что загудело под ногами. Откуда-то из глубины донёсся низкий, утробный звук. Затем всё стихло.

— Ты закрыл проход, — произнёс Дорше. — Ты разрушил храм.

— Пошли, — бросил Ренке, выпрямляясь. — К лагерю. Быстро.

Они двинулись вниз по осыпи. Ветер гнал снежную крупку. Ренке шёл, чувствуя, как ноет левое плечо и горит содранная о камень щека. Мыслей почти не было. Тело действовало на остатках адреналина.

***

Лагерь разбили на небольшом плато, в часе ходьбы от расщелины. Четыре палатки, кухонный тент, костровые камни, вокруг которых сидели люди. Когда Ренке и Дорше появились на тропе, их заметили сразу.

Первым поднялся унтер-офицер Майер — командир оставшейся группы. Ровесник Грамма, но полная ему противоположность: рыхловатый, светловолосый, с прищуренными, будто от солнца глазами. Рядом с ним стояли двое рядовых: долговязый Вебер и коренастый Штайнер. Чуть поодаль, у тента, сидели трое тибетских носильщиков — крепкие мужчины из деревни Лачен, нанятые в Гангтоке.

Майер шагнул навстречу. Он видел, что Ренке один. Вернее, вдвоём с проводником. И что ни Брандта, ни Грамма, ни Кесслера, ни Фосса за ними нет.

— Герр оберштурмфюрер, — произнёс Майер, и в его голосе уже звучала тревога. — Где остальные?

Ренке остановился. Тибетские носильщики тоже подошли, встали полукругом, молчаливые, настороженные.

— Погибли, — коротко ответил Карл. — Обвал. Мы нашли подземную полость. Порода была нестабильной. Когда вошли внутрь, свод рухнул. Брандт, Фосс, Кесслер и Грамм остались под завалом. Спасти никого не удалось.

Майер побледнел.

— Господи Иисусе. Все четверо?

— Все четверо. Порода просела наглухо. Расщелина, через которую мы вошли, забита камнем. Пробиться невозможно.

— А вы? Как вы выбрались?

— Я отстал от группы, когда начался обвал. Мы с Дорше осматривали боковой коридор. Нас не задело. Всё, что мы смогли сделать, — уйти, пока не началось повторное обрушение.

Носильщики переглянулись. Один из них, самый старший, с лицом, изрезанным морщинами, перевёл взгляд на Дорше и что-то тихо спросил на наречии, которого Ренке не понимал. Дорше ответил коротко, сквозь зубы. Старик отвёл глаза.

— Лагерь сворачиваем, — приказал Ренке. — Майер, распределите людей. Снимаем палатки. Груз, который не сможем унести быстро, оставляем. Берём только еду, оружие и документы. Через час выступаем в Ядун.