Рука вышла. Она была мокрая, покрытая чем-то вязким, тёмным, без запаха. Фосс уставился на свою ладонь. Пальцы его были целы, ничего не повреждено. Но кожа от кончиков до запястья изменила цвет, став бледнее, с каким-то мутным, молочным оттенком.

— Что вы чувствовали? — быстро спросил Брандт.

— Пространство, — ответил Фосс, и зрачки его были расширены до предела, так что от голубой радужки осталось лишь тонкое кольцо. — За этой плёнкой есть пространство. Большое. Я чувствовал воздух на кончиках пальцев. Тёплый воздух. И ещё. Кто-то коснулся моей руки. С той стороны. Пальцы. Я почувствовал пальцы. Они были длинные. Тонкие.

— Как вы можете знать, что это были пальцы? — уточнил Кесслер.

— Потому что они сжали мою ладонь, — ответил Фосс.

Его лицо мерцало в свете фонарей, потное, возбуждённое, с расширенными ноздрями. Ренке посмотрел на его побледневшую руку и заметил, что вязкая жидкость, покрывавшая кожу, не стекала вниз, как должна была. Она впитывалась, медленно, но заметно, уходя в поры, как масло в промокательную бумагу.

— Грамм, — негромко произнёс Ренке. — Дайте ему свою флягу. Пусть вымоет руку. Прямо сейчас.

Грамм, не задавая вопросов, отстегнул флягу с пояса. Вода полилась на ладонь Фосса, но жидкость уже впиталась почти полностью. На коже осталась только бледность и тот самый молочный оттенок, который не смывался.

— Ничего страшного, — отмахнулся Фосс. — Это просто, не знаю, конденсат. Какая-то жидкость на поверхности мембраны.

— Мембраны, — повторил Кесслер. — Вы назвали это мембраной.

— А что ещё это может быть? Тонкая, упругая перегородка, отделяющая одно пространство от другого. Классическая мембрана. Вход. Проход.

Брандт стоял перед овалом и смотрел на него с выражением, которое Ренке видел на лицах верующих перед иконой. Благоговение, страх, желание, сплавленные в одну эмоцию.

— Нам нужно войти, — произнёс Брандт.

— Нет, — возразил Ренке.

— Мы для этого здесь. Для этого нас послали. Пройти двенадцать тысяч километров и остановиться перед дверью? Берлин нас не поймёт. Рейхсфюрер не поймёт.

— Рейхсфюрер поймёт ещё меньше, если мы не вернёмся.

Брандт повернулся к нему. В его глазах загорелся тот опасный огонёк, какой бывает у людей, облечённых властью, когда им перечат.

— Я руковожу этой экспедицией, оберштурмфюрер. Решения принимаю я.

— Вы руководите научной частью, герр штурмбаннфюрер. Безопасность на мне. И я говорю, что мы не знаем, что за этой стеной.

— Именно поэтому мы должны узнать.

Они смотрели друг на друга. Между ними возникла стена, невидимая, в две секунды. Ренке чувствовал, что проиграл, ещё до того как Брандт открыл рот снова.

— Идём группой из трёх человек, — объявил Брандт. — Я, Фосс и Грамм. Ренке, вы остаётесь здесь с Кесслером и Дорше. Если через два часа мы не вернёмся, вы поднимаетесь наверх и связываетесь с базой в Дарджилинге, а оттуда — с Берлином.

— Я пойду с вами, — возразил Ренке. — Кесслер и Грамм останутся.

— Нет.

— Герр штурмбаннфюрер.

— Нет, Ренке. Мне нужен Грамм как солдат. Фосс уже был внутри. А вы нужны здесь, на этой стороне. Если случится худшее, кто-то должен доложить.

Логика была безупречной. Ренке ненавидел её.

— Два часа, — произнёс он. — Ни минутой больше.

Брандт кивнул. Грамм молча снял карабин с предохранителя. Фосс уже стоял у овала, и его побледневшая рука тянулась к мембране, как рука ребёнка к огню.

Они вошли. Ренке смотрел, как это происходило. Фосс первый. Он шагнул в овал, и мембрана приняла его, обтекая контуры тела, как вода обтекает брошенный камень. Секунду его силуэт был виден сквозь поверхность, тёмный, размытый, уменьшающийся, как будто он не шёл, а падал, удалялся, уходил в глубину. Потом поверхность сомкнулась, и от Фосса не осталось ничего, кроме лёгкой ряби.

Грамм вошёл вторым. Он шагнул без колебаний, коротко, по-солдатски, и поверхность поглотила его бесшумно.

Брандт последним. Перед тем как войти, он обернулся и посмотрел на Ренке. Лицо его было спокойным, решительным, почти счастливым.

— Два часа, — повторил он и шагнул в стену.

Рябь. Тишина. Мембрана сомкнулась.

Ренке стоял перед ней, положив руку на кобуру «Вальтера», и чувствовал, как сердце бьётся о рёбра, ровно и часто. Он посмотрел на часы. Стрелки показывали четырнадцать двадцать две. Карл запомнил и принялся ждать.

Кесслер подошёл и встал рядом. Минуту они молчали.

— Вы верите в Шамбалу? — спросил Кесслер.

— Нет.

— Я тоже нет. Но вот в это…

Он кивнул на стену.

— я вынужден поверить. Оно передо мной. Я могу его потрогать. Оно тёплое и дышит. Я геолог, Ренке. Я двадцать лет изучаю камни. Это не камень. Это что-то, чему нет места в моей науке.

— Тогда назовите это иначе, — предложил Ренке.

— А как?

— Опасность. Этого достаточно.

Кесслер усмехнулся, горько, одними губами, и сел на пол, прислонившись спиной к столбу. Достал из кармана сигарету и долго не мог прикурить, ломая спичку за спичкой. Руки его тряслись.

Первый час прошёл в тишине. Дыхание стены продолжалось, мерное, ритмичное, но ритм чуть изменился, стал быстрее. Ренке не мог сказать точно, когда это произошло. Вдохи стали короче, паузы между ними уменьшились. Он считал секунды. Раньше было пятнадцать. Теперь двенадцать. Потом десять.

Дорше спустился с лестницы и сел рядом с Кесслером. Тибетец молился, беззвучно, непрерывно, перебирая чётки с такой скоростью, что деревянные бусины стучали друг о друга.

На семьдесят второй минуте Ренке услышал звук. Он шёл от мембраны. Не дыхание стены, не пульсация, а нечто другое. Глухой удар, как кулак по подушке, изнутри. Потом ещё один. И ещё. Ритмичные, частые, похожие на стук в дверь, но искажённые расстоянием и толщей того, что разделяло два пространства.

— Они стучат, — встал Кесслер. — Они хотят выйти.

Ренке шагнул к мембране. Удары участились. Поверхность мембраны пошла рябью, вздулась пузырём изнутри, словно кто-то давил на неё всем телом. Контур человеческой фигуры проступил на мгновение, смутный, деформированный, с раскинутыми руками и открытым ртом. Потом пузырь опал.

— Помогите мне, — попросил Ренке. — Если кто-то выходит, нужно вытянуть его.

Кесслер встал рядом. Они стояли перед мембраной, как перед дверью, готовые схватить того, кто появится.

Мембрана лопнула. Не вся, а только в нижней части овала, на уровне колен. Из разрыва хлынуло. Жидкость, тёплая, вязкая, чёрная, с тем самым запахом, который Ренке чувствовал всё это время, только стократ сильнее. Она залила пол вокруг их ног, и Ренке отступил, чувствуя, как подошвы скользят по склизкой поверхности.

Из разрыва выполз человек. Ренке не сразу понял, кто это. Ползущее тело было худым, иссушённым, обтянутым кожей, которая казалась слишком тонкой, почти прозрачной. Одежда на нём превратилась в лохмотья, но по обрывкам ткани ещё можно было опознать полевую форму экспедиции. Человек полз на животе, загребая руками по мокрому камню, и за ним тянулся мокрый чёрный след.

Карл схватил его за плечи и потащил от стены. Пальцы провалились в ткань, скользнули по острым костям. Тело было горячим и почти невесомым, как будто из него выпили всё, что делает человека тяжёлым.

Они оттащили его от мембраны на десять шагов. Ренке перевернул тело на спину и направил луч фонаря на лицо.

Это был Грамм. И это не был Грамм.

Лицо принадлежало старику. Глубокие морщины избороздили щёки и лоб, залегли вокруг рта, собрались веером у глаз. Кожа, тёмная от высотного загара неделю назад, стала серой, пергаментной, покрытой старческими пятнами. Волосы, коротко стриженные, бурые с проседью, теперь оказались совершенно белыми, тонкими, как паутина. Руки, лежавшие на каменном полу, были руками семидесятилетнего человека, с набухшими венами, скрюченными пальцами, с ногтями жёлтыми и ломкими. Обершарфюреру Грамму было сорок семь. Человеку, который лежал перед ними, можно было дать семьдесят с лишним.

Кесслер отступил на шаг. Фонарь в его руке дрогнул.

— Грамм? — позвал неуверенно Ренке.

Старик открыл глаза. Они были мутными, в красных прожилках, с тусклой, выцветшей радужкой. Но в них по-прежнему жило что-то живое, затравленное. Он узнал Ренке. Или увидел лицо, человеческое лицо, и ухватился за него взглядом, как утопающий за верёвку.

— Карл, — прохрипел он, и голос его был голосом старика, сиплым, надтреснутым, с присвистом на вдохе. — Ренке. Вы здесь. Я вернулся.

— Вы здесь. Вы в безопасности. Где Брандт? Где Фосс?

Грамм закрыл глаза. По его лицу прошла судорога, быстрая, почти незаметная.

— Сколько, — прошептал он. — Сколько прошло? Здесь. Сколько?

— Семьдесят две минуты. Час и двенадцать минут.

Грамм засмеялся. Смех его был страшным, сухим, скрипучим, похожим на кашель.

— Час, — повторил он. — Час. А там. Там прошли годы. Годы, Ренке. Я считал дни. Потом перестал. Потом снова считал. Я думаю, там прошло лет двадцать. Может, больше. Посмотрите на меня. Посмотрите на мои руки.

Ренке посмотрел. Руки горного егеря, которые пару часов назад держали карабин с уверенностью сорокалетнего, теперь тряслись мелкой, старческой дрожью.

— Рассказывайте, — негромко произнёс Ренке. — Всё, что помните.

Грамм лежал на спине, глядя в темноту над собой. Когда он заговорил, голос его стал тише, ровнее, как будто он рассказывал не им, а самому себе, пытаясь уложить в слова то, для чего слов не существует.

— Мы вошли. Шаг. Один шаг через мембрану. И всё изменилось. Не постепенно. Сразу. Как будто вывернули наизнанку. Первое, что я почувствовал, был воздух. Он был другой. Не плохой, не ядовитый, просто другой. Тяжелее. Гуще. Его приходилось жевать, чтобы дышать. И запах. Не тот, что в пещере. Совсем другой. Я не могу его описать. В нём было что-то сладкое и что-то горькое одновременно, и ещё что-то, чему нет названия. От него кружилась голова.

Он помолчал. Собрался с мыслями.

— Мы стояли на чём-то твёрдом. Не камень. Не земля. Что-то гладкое, слегка упругое, как пол в гимнастическом зале, только тёплое. Живое, может быть. Я не знаю. Вокруг было светло, хотя источника света я не видел. Свет шёл отовсюду, ровный, без теней. Тёплый, желтоватый, но не солнечный. И я посмотрел вверх.

Голос его осёкся. Он сглотнул.

— Небо. Там было небо. Не потолок пещеры. Небо. Огромное, без облаков, но не голубое. Лиловое. Или пурпурное. Или. Я не знаю, какой это был цвет. Глаз видел его, но не понимал. И на этом небе висели звёзды. Не те звёзды. Чужие. Они были крупнее. Ярче. И они не мерцали. Они горели ровно, как фонари. И расположены были не так, как наши. Ни одного знакомого созвездия. Ничего. Чужое небо с чужими звёздами. И два спутника.

— Два спутника? — переспросил Кесслер.

— Два. Один большой, низко над горизонтом. Бледный, зеленоватый, с кольцами. Не как Сатурн на картинках, по-другому, кольца были тонкие, наклонённые, и они вращались, я видел, как они вращались. Второй спутник маленький, белый, быстрый. Он двигался по небу заметно, за час проходил от одного края до другого. Иногда он исчезал за большим и появлялся снова.

Грамм закрыл глаза и снова открыл, будто проверяя, что над ним по-прежнему знакомая темнота пещеры, а не тот чужой небосвод.

— Я не понимал, что я вижу. Не понимал, где я нахожусь. Фосс кричал, что это Шамбала, что мы дошли. Брандт стоял и молчал, и лицо его было белое, как бумага. А я просто смотрел и не мог уложить это в голову. Небо неправильное. Луна не одна, а две, и обе неправильные. Звёзды чужие. Это было не похоже ни на что. Ни на один рассказ, ни на одну книгу, ни на один сон. Мозг отказывался это принимать. Как будто глаза видят одно, а внутри что-то говорит: этого не может быть, ты ошибаешься, ты болен, ты бредишь.

Он откашлялся, долго, надрывно. Кесслер поднёс к его губам флягу с водой. Грамм отпил, облив подбородок.

— Мы пошли. Куда идти, никто не знал. Просто вперёд. Поверхность под ногами была ровная, бескрайняя, как пустыня, но не песок и не камень, а что-то другое. И вдалеке, на горизонте, стояли сооружения. Не здания. Не храмы. Я не знаю, как их назвать. Высокие конструкции, тонкие, изогнутые, похожие на рёбра огромного скелета, торчащие из земли. Они были тёмные на фоне этого лилового неба, и от них шёл тихий гул, как от проводов высокого напряжения, только ниже, глубже.

Грамм надолго замолчал. Ренке ждал. Дыхание стены за их спинами продолжалось, частое, нервное.

— Время, — заговорил Грамм снова. — Время там течёт иначе. Я понял это не сразу. Сначала казалось, что мы идём час, два, три. Я смотрел на часы. Часы остановились. Стрелки встали, как только мы прошли через мембрану. Но я чувствовал время телом. Голод приходил, и я ел из рюкзака. Усталость приходила, и я ложился спать. Я спал и просыпался, и снова шёл, и снова спал. И каждый раз, просыпаясь, я замечал, что руки мои стали чуть суше, колени болят чуть сильнее, и борода, которую я перестал брить, стала длиннее. Не на день. На неделю. На месяц. Каждый сон старил меня на месяц. Может, больше. Тело изнашивалось, как башмак в горах, только не за сезон, а за ночь.

— А Брандт и Фосс? — спросил Ренке.

Грамм облизал потрескавшиеся губы.

— С ними случилось другое. Не старость. Хуже. Или не хуже. По-другому.

Он поднял руку и показал на своё лицо.

— Вы видите, что стало со мной. Мне не повезло постареть. Постареть и остаться при этом самим собой. Узнаваемым. Человеком. Им…

Он запнулся, подбирая слова.

— им не повезло иначе. Тот мир не предназначен для людей. Человеческое тело в нём не должно находиться. И оно начинает меняться. Приспосабливаться. Или ломаться. Или и то и другое одновременно.

Кесслер сел рядом на корточки, забыв про свою тетрадь.

— Что именно с ними произошло?

— Фосс. У Фосса сначала изменились руки. Пальцы стали длиннее. Не чуть-чуть. Вдвое. Втрое. Суставы вывернулись, появились новые сочленения, которых у человека быть не должно. Он шевелил ими, и они двигались не так, как человеческие пальцы. Изгибались в другую сторону. Он кричал, когда это началось, потом перестал. Сказал, что боли нет. Сказал, что даже удобнее. Он улыбался, когда это говорил, и зубы у него тоже изменились, став мелкими, острыми, и их стало больше. Потом у него начала вытягиваться шея. Позвонок за позвонком, медленно, как у черепахи, высовывающей голову из панциря. Но не останавливаясь.