На последней ступени Грамм остановился и поднял руку.

— Тихо.

Все замерли. Ренке выключил фонарь. Брандт, после секундной заминки, сделал то же. Кесслер. Фосс. Темнота обрушилась на них, абсолютная, физически осязаемая. Ренке не видел собственной руки, поднесённой к лицу.

И тогда он услышал.

Звук шёл снизу, из глубины. Не эхо, не шорох осыпающегося гравия, не капель воды, а нечто иное. Ритмичное, мерное, похожее на дыхание, но слишком медленное для любого живого существа, которое мог представить Ренке. Один вдох длился секунд пятнадцать. Выдох столько же. И между вдохом и выдохом, в паузе, звучала тишина, но не пустая, а наполненная, как тишина между двумя ударами сердца, когда кровь уже вытолкнута в аорту, но ещё не вернулась обратно.

— Что это? — прошептал Фосс.

— Вентиляция, — ответил Кесслер. — Тяга в карстовых полостях. Разница температур создаёт движение воздуха. Ничего необычного.

Ренке включил фонарь. Луч ушёл вниз по лестнице и через три ступени упёрся в стену. Сама лестница заканчивалась, а за ней начиналось что-то другое.

Они спустились. Последняя ступень вывела их на ровную площадку, и Ренке повёл фонарём из стороны в сторону, пытаясь оценить размеры пространства, в котором оказались.

Луч не достал до противоположной стены. Он уходил в темноту и гас, растворяясь, как брошенный в ночное море камень. Ренке посветил вверх. Потолок тоже не обнаружился. Луч фонаря бил на тридцать метров. Ни стен, ни потолка в пределах тридцати метров не существовало.

— Значительный объём, — протянул Кесслер, и в его обычно невозмутимом голосе послышалось нечто, напоминающее растерянность. — Весьма значительный.

Брандт включил все четыре запасных фонаря, которые несла группа. Четыре луча разошлись веером, ощупывая пространство. Справа обнаружилась стена, далёкая, метрах в пятидесяти, покрытая теми же знаками, только крупнее, каждый высотой в человеческий рост. Слева стены не было. Впереди, метрах в двадцати от площадки, из гладкого каменного пола поднимались колонны.

Не такие, как в европейских храмах. Не круглые, не каннелированные, не украшенные капителями. Это были столбы из цельного камня, грубо обтёсанные, с неровной поверхностью, покрытой теми же спиралями и углами, что и стены наверху. Каждый столб толщиной с обхват двух рук и высотой, которую фонарь не мог определить. Они уходили вверх, в черноту, и расстояние между ними было одинаковым, метров пять или шесть. Ренке насчитал двенадцать в первом ряду, прежде чем луч потерял их. За первым рядом угадывался второй. За вторым третий. Лес из каменных столбов.

Брандт стоял неподвижно, и лицо его, освещённое снизу отражённым от пола светом, казалось маской. Глаза блестели.

— Вот оно, — произнёс он.

Голос его дрогнул. Не от страха. От того возбуждения, которое приходит, когда вера оказывается правдой.

— Герр штурмбаннфюрер, — негромко сказал Ренке. — Предлагаю сначала осмотреть периметр и определить размеры полости, прежде чем углубляться.

— Да, — кивнул Брандт, не оборачиваясь. — Да, разумеется. Грамм, вы идёте вправо, вдоль стены, сто метров и обратно. Кесслер, с ним. Ренке, Фосс, со мной. Дорше.

Тибетец стоял у последней ступени лестницы и не двигался. Он смотрел на столбы, и его чётки замерли в пальцах.

— Дорше, — позвал Брандт. — Идём.

— Плохое место, — произнёс тибетец. — Мёртвое место. Старики говорили, сюда нельзя.

— Старики много чего говорят, — бросил Фосс. — Пошли.

Дорше не двинулся. Ренке подошёл к нему.

— Дорше, — заговорил он негромко, глядя тибетцу в глаза. — Мы идём внутрь. Ты можешь подождать здесь, на лестнице. Никто тебя не заставляет.

Проводник посмотрел на него, и в его тёмных глазах Ренке прочёл не трусость, а нечто другое. Знание. Тот тихий, уверенный ужас, какой бывает у человека, который не угадывает опасность, а помнит её.

— Я подожду, — кивнул Дорше. — Вы ведь вернётесь скоро. Пожалуйста.

— Вернёмся, — пообещал Ренке.

Они разделились. Грамм с Кесслером ушли вправо, и их фонари быстро превратились в маленькие жёлтые точки на фоне далёкой стены. Брандт, Ренке и Фосс двинулись вперёд, в лес столбов.

Идти между ними было странно. Не страшно, не пока, а именно странно, как во сне, где знакомый город вдруг оказывается чуть другим, улицы ведут не туда, и ты не можешь понять, что изменилось, но чувствуешь, что изменилось всё. Столбы стояли ровными рядами, но расстояние между ними, казалось, менялось по мере продвижения. То шире, то уже. Или это менялось восприятие. Ренке списал это на темноту и усталость.

Пол под ногами был гладким, как полированный мрамор, и шаги отдавались в нём утробным гулом. Иногда гул возвращался эхом не оттуда, откуда должен был. Ренке слышал эхо своих шагов слева, хотя ближайшая стена была справа. Потом эхо пришло сверху, как будто кто-то шёл по потолку, повторяя каждое его движение.

Фосс шагал рядом с Брандтом, и его фонарь метался от столба к столбу, выхватывая фрагменты знаков. Молодой человек тяжело дышал, не от нагрузки, а от волнения. Глаза его блестели.

— Герр штурмбаннфюрер, — заговорил он, показывая на один из столбов. — Посмотрите. Вот этот знак, он похож на руну «Совило». А этот, рядом, это же «Одал». Я уверен. Это протогерманская письменность. Мы нашли доказательство.

— Это не руны, Фосс, — возразил Брандт, но голос его звучал неуверенно. — Сходство поверхностное. Хотя общий архетипический корень исключать нельзя. Если арийская прародина действительно располагалась в Центральной Азии, то миграция символов на запад, в Скандинавию и Германию…

Он не закончил. Впереди, метрах в десяти, столбы расступились. Лес колонн обрывался, и за ним открывалось новое пространство.

Ренке вышел из-за последнего столба и остановился.

Перед ними была стена. Не каменная, не бетонная, не сложенная из блоков. Стена, которая не должна была существовать, потому что ни один материал, известный Ренке, не выглядел так. Она шла слева направо, насколько хватало фонаря, ровная, гладкая, без стыков и швов. Поверхность её была тёмной, почти чёрной, но не матовой и не блестящей. Она выглядела так, как выглядит поверхность глубокой воды ночью, когда ты смотришь в неё сверху и не знаешь, что под ней, и не хочешь знать.

И стена дышала. Тот самый звук, который они слышали на лестнице, медленное, ритмичное движение воздуха, шёл от неё. Вдох, пятнадцать секунд. Пауза. Выдох. И вместе с выдохом от стены исходило тепло, влажное, живое, как дыхание спящего животного. Запах стал гуще, слаще, и Ренке ощутил во рту привкус, солоноватый, как кровь.

— Господи, — выдохнул Фосс.

Брандт медленно подошёл ближе. Его фонарь освещал стену, и свет, касаясь поверхности, вёл себя неправильно. Он не отражался и не поглощался. Он уходил внутрь, как в воду, и где-то в глубине, на расстоянии, которое невозможно определить, проступало слабое, размытое свечение. Не голубое, не белое, не жёлтое. Цвет, которому Ренке не мог подобрать названия, потому что такого цвета не существовало. Глаз воспринимал его, но мозг отказывался классифицировать, и это несоответствие вызывало тошнотворное ощущение неправильности.

— Не трогайте, — предупредил Ренке. — Герр штурмбаннфюрер, не прикасайтесь к ней.

Брандт замер, не дотянув ладони до поверхности сантиметров на пять. Его пальцы дрожали. Он медленно отвёл руку.

— Это не камень, — произнёс он. — Это вообще не минеральная структура. Это… я не знаю, что это.

— Врата, — вдруг сказал Фосс.

Оба посмотрели на него. Молодой унтерштурмфюрер стоял, запрокинув голову, и смотрел вверх, на стену, которая уходила в черноту над ними, и фонарь, зажатый в его руке, светил в потолок, но потолка не было.

— Врата в Шамбалу, — повторил Фосс, и голос его звучал ровно, убеждённо, как голос человека, произносящего символ веры. — Они здесь. Они настоящие. Мы нашли.

— Мы нашли странную стену, — уточнил Ренке. — Пока ничего больше.

Фосс повернулся к нему с выражением, в котором превосходство смешивалось с жалостью.

— Вы не чувствуете, Карл? Оно же за ней. Другой мир. Другая реальность. Древняя родина. Оно зовёт.

— Я чувствую, что здесь плохо пахнет и что мы далеко от лестницы, — ответил Ренке. — Предлагаю вернуться к Дорше, объединиться с группой Грамма и обсудить дальнейшие действия.

Брандт молчал. Он стоял перед стеной, и его лицо в свете фонаря выражало борьбу, которую Ренке наблюдал с профессиональным вниманием. Учёный в Брандте требовал осторожности, замеров, образцов, системного подхода. Фанатик в Брандте требовал идти дальше, прямо сейчас, немедленно.

— Карл прав, — произнёс Брандт наконец, и каждое слово давалось ему с видимым усилием. — Возвращаемся. Нужно обследовать стену по всей длине. Найти, есть ли проход.

Они повернули обратно. Фосс шёл последним, то и дело оглядываясь. На полпути через лес столбов он вдруг остановился.

— Вы слышите?

Ренке прислушался. Дыхание стены за их спинами изменилось. Ритм ускорился, вдохи стали короче, чаще. Как будто спящее существо почувствовало их присутствие и начало просыпаться.

— Идём, — коротко приказал Ренке.

У лестницы их ждали Грамм и Кесслер. Геолог сидел на нижней ступени и записывал что-то в полевую тетрадь при свете фонаря, зажатого подмышкой. Грамм стоял, прислонившись к столбу, и курил сигарету, пряча огонёк в кулаке, по старой фронтовой привычке.

— Ну? — спросил Кесслер, не поднимая головы.

— Стена, — произнёс Брандт. — По всей ширине зала. Материал неизвестный. Тёплая на ощупь. Пульсирующая.

Кесслер поднял голову и посмотрел на Брандта поверх очков.

— Тёплая? Пульсирующая?

— Я сказал то, что сказал.

— Мы тоже кое-что нашли, — откашлялся Кесслер. — Вдоль правой стены есть ниши. Семь штук. В каждой нише вырезан рельеф. Фигуры. Не человеческие.

— Боги, — вставил Фосс. — Древние арийские божества.

Кесслер посмотрел на него и медленно покачал головой.

— Нет, молодой человек. Не боги. Я не специалист по мифологии, но я знаю, как выглядят изображения богов, индуистских, буддийских, любых. У богов есть лица. У этих фигур нет лиц. У богов есть конечности, две, четыре, шесть, сколько угодно. У этих фигур конечности есть, но они растут не оттуда, откуда должны расти. И в этих фигурах, в пространстве между ними, вырезаны сцены. Я бы не хотел описывать их подробно.

— Почему? — спросил Брандт.

Кесслер помолчал. Грамм затушил сигарету о подошву и сказал тихо, без всякого выражения:

— Потому что на них изображены люди. И то, что с ними делают.

Тишина. Дыхание стены, далёкое, мерное, заполняло паузу.

— Дорше, — позвал Ренке.

Тибетец сидел на верхней ступени, обхватив колени руками. Он раскачивался, как ребёнок, которого оставили одного в тёмной комнате.

— Дорше, старики рассказывали тебе, что здесь находится? Что за стена там, в глубине?

Проводник поднял лицо. Глаза его были красными.

— Граница, — пробормотал он. — Старики говорили, за ней живёт то, что было до людей. То, что будет после людей. Оно спит. Его нельзя будить. Те, кто будил, не вернулись. Те, кто вернулся, перестали быть людьми.

— Прекрасно, — бросил Фосс. — Местные суеверия. Именно для того нам и нужна наука, чтобы отделить знание от страха. Герр штурмбаннфюрер, мы должны найти вход.

Брандт потёр подбородок. Посмотрел на Ренке.

— Ваше мнение, оберштурмфюрер?

Ренке ответил не сразу. Он стоял на нижней ступени лестницы, повернувшись лицом к лесу столбов, и темнота между ними казалась живой, подвижной, населённой чем-то, что пряталось за пределами фонарного луча.

— Я рекомендую произвести полную фотофиксацию стены, рельефов и знаков на столбах. Взять образцы породы. Нанести на схему расположение всех объектов. Работать в пределах видимости друг друга. Не разделяться.

— И искать проход, — добавил Брандт.

— Если он есть, мы его найдём, — кивнул Ренке. — Но входить в него до получения дополнительных инструкций из Берлина я не рекомендую.

— Берлин далеко, — фыркнул Фосс. — А мы здесь.

Ренке посмотрел на него. Молча, ровно, тем самым взглядом, от которого люди обычно отводили глаза, сами не понимая почему. Фосс продержался три секунды и отвернулся.

Они работали четыре часа. Брандт фотографировал, истратив шесть кассет плёнки, восемьдесят четыре кадра. Кесслер откалывал образцы молотком и укладывал их в пронумерованные мешочки. Грамм стоял на карауле, медленно поворачиваясь вокруг своей оси, как часовой механизм. Фосс перерисовывал знаки со столбов в блокнот, и его карандаш двигался всё быстрее, всё лихорадочнее.

Ренке обошёл стену слева, насколько хватило духу. Стена тянулась и тянулась, ровная, гладкая, без единого шва. Дыхание шло от всей её поверхности одновременно, и Ренке чувствовал тепло на лице, как будто стоял перед остывающей печью. Через двести шагов он решил повернуть обратно. Стена не кончалась.

Проход нашёл Фосс. Он закричал, и крик его заметался между столбами, утроенный эхом, и Ренке побежал на звук, расстёгивая кобуру «Вальтера».

Фосс стоял у стены, в том месте, где её поверхность менялась. Гладкая чернота расступалась, образуя контур, овальный, вертикальный, высотой метра в три. Внутри контура поверхность стены была другой. Она не дышала. Она не пульсировала. Она была неподвижной, но не твёрдой. Когда Ренке направил на неё луч фонаря, свет вошёл в неё и не вернулся. Совсем. Как будто фонарь светил в пустоту.

— Не трогайте, — повторил Ренке.

— Я уже потрогал, — ответил Фосс.

Голос его звучал странно. Тихо, хрипло, как после крика. Он стоял, прижав правую ладонь к поверхности внутри овала, и не отнимал её.

— Фосс. Уберите руку.

— Она тёплая, — произнёс Фосс. — Не горячая. Тёплая, как кожа. И мягкая. И она… она отвечает.

— Фосс!

Подбежали остальные. Брандт, Кесслер, Грамм. Грамм первым увидел, что рука Фосса ушла в поверхность по запястье, по фалангу, и поверхность сомкнулась вокруг неё мягко, плотно, как губы вокруг пальца. Обершарфюрер схватил Фосса за плечо и дёрнул.