Шамбала
В Калькутте шёл дождь. Не тот ливень, к которому привыкаешь за первый день в Индии, а мелкий, нудный, какой-то почти английский дождь, от которого всё вокруг покрывалось плёнкой тёплой влаги. Карл Ренке сидел в угловой кабинке чайной на Парк-стрит, спиной к стене, лицом к двери, и пил чай, который не хотел пить. Чай был слишком сладкий, с молоком, по местному обычаю, и каждый глоток оставлял на нёбе неприятное послевкусие. Но чашка давала рукам занятие, а занятым рукам легче изображать спокойствие.
Чайная была из тех заведений, которые не попадают в путеводители. Узкое, длинное помещение, разделённое перегородками из тёмного дерева на кабинки. Потолочный вентилятор еле вращался, размазывая по воздуху сигаретный дым и запах специй. За соседней перегородкой двое индийцев негромко спорили о ценах на джут. У входа дремал старик в белой шапочке, положив голову на сложенные руки.
Человек, которого Ренке ждал, вошёл ровно в четверть третьего. Ни минутой раньше, ни минутой позже. Невысокий, плотный, в светлом полотняном костюме, какие носили британские коммерсанты средней руки. Панама, очки в роговой оправе, портфель из потёртой кожи. На вид, торговый представитель какой-нибудь текстильной фирмы из Бомбея. На самом деле же, майор Разведывательного управления Генерального штаба РККА Сергей Павлович Долгов, куратор агентурной сети «Муссон» в Юго-Восточной Азии.
Долгов сел напротив, снял панаму, положил её на портфель и жестом подозвал мальчишку-официанта. Заказал чай. Всё это без единого слова, адресованного Ренке, без взгляда в его сторону. Мальчишка принёс заказ. Мужчина сделал глоток, поморщился, добавил сахару. Помешал ложечкой. Положил ложечку на блюдце.
— Ну, здравствуй, Кирилл, — произнёс он по-русски, негромко, почти не шевеля губами.
Карл Ренке, он же Кирилл Андреевич Решетов, капитан того же управления, позывной «Грач», поставил свою чашку на стол.
— Здравствуйте, Сергей Павлович.
— Как экспедиция? Когда выходите?
— Послезавтра. Караван формируется в Гангтоке. Оттуда через Сикким в Тибет, через перевал Нату-Ла. Если погода не подведёт, через три недели будем в Лхасе.
Долгов кивнул. Пальцы его правой руки лежали на столе, и он постукивал по дереву, мерно, без ритма, просто чтобы занять руку.
— Брандт?
— Верит в Шамбалу. Искренне. Это упрощает работу. Он видит то, что хочет видеть, а не то, что есть. Остальные либо карьеристы, либо специалисты, которым всё равно, куда ехать, лишь бы платили.
— Фосс?
— Фанатик. Молодой, глупый, опасный. Из тех, кто донесёт на собственную мать, если заподозрит нелояльность. Я держу дистанцию.
— Правильно.
Долгов отпил чаю. Снова поморщился.
— Москва хочет полный отчёт. Всё, что найдёте. Маршрут, контакты с местными, реакция тибетских властей, британская активность в регионе. «Аненербе» тратит на эти экспедиции серьёзные деньги. Нам нужно понимать, зачем.
— Мистика, — скривился Ренке. — Гиммлер верит в арийскую прародину, в подземных учителей, в древние знания. Брандт ищет физические доказательства для этих фантазий. Если найдёт что-нибудь, пусть даже пустую пещеру с парой наскальных рисунков, «Аненербе» раздует это до масштабов Трои.
— А если найдёт что-нибудь настоящее?
Ренке промолчал. Долгов посмотрел на него поверх очков.
— Тибет большой, Кирилл. И в нём есть вещи, о которых мы не знаем. Может, и немцы не знают. А может, именно поэтому они туда лезут. В любом случае, нам нужны глаза и уши внутри этой экспедиции. Твои глаза и уши.
— Я понимаю.
— Отчёт пойдёт через Лхасу. Тайник на территории непальского торгового представительства. Окно связи каждый четверг. Если тайник скомпрометирован, запасной канал через Дарджилинг, адрес знаешь. В крайнем случае, запоминай и вези в голове. Бумагу можно отобрать. Голову сложнее.
— Если не отрубить, — заметил Ренке.
Долгов позволил себе короткую, сухую усмешку.
— Не отрубят. Ты им нужен. Этот Ренке, с его берлинскими рекомендациями, слишком ценный кадр, чтобы терять его в горах. Документы чистые?
— Абсолютно. Зиверс подписал лично.
— Хорошо.
Долгов допил чай, поставил чашку и положил на стол мятую купюру в пять рупий, прижав её блюдцем.
— Береги себя, Кирилл. Ты единственный наш человек во всей этой оккультной лавочке. Если что-то пойдёт не так, уходи. Никакой отчёт не стоит твоей жизни.
— Понял.
— Ни пуха.
— К чёрту, — ответил Ренке.
Долгов надел панаму, взял портфель и вышел, не оглядываясь. Колокольчик над дверью звякнул. Мелкий дождь снаружи впустил в чайную волну влажного воздуха, пахнущего жасмином.
Ренке остался сидеть. Допил свой слишком сладкий чай. Посмотрел в окно, за которым по Парк-стрит катились рикши, блестели мокрые зонты и брёл продавец арахиса с жестяным лотком на голове. Обычный день обычного города, в котором никто не подозревал, что за угловым столиком чайной только что обсуждались арийские прародины, подземные храмы и тайны Тибета.
***
Тропа кончилась на рассвете. Не оборвалась, не сузилась до непроходимой щели между камнями, а именно кончилась, ровно и определённо, как будто кто-то провёл по горе невидимую черту и сказал: дальше дороги нет. Последний участок, где ещё можно было различить утоптанный грунт и следы копыт, упирался в россыпь крупных, покрытых лишайником валунов. За ними поднималась стена серо-коричневого камня, уходящая вертикально вверх, в мутное предрассветное небо.
Обершарфюрер Грамм, шедший впереди колонны, остановился, упёр приклад карабина в землю и повернулся к остальным. Лицо у него было тёмным от высотного загара, с обветренными до трещин губами и красными, воспалёнными глазами. На бровях и ресницах осел иней.
— Дорше говорит, нам сюда, — махнул он рукой влево, где между двумя валунами чернела узкая расщелина, похожая на разрез ножом, но только в каменной плоти.
Карл Ренке стоял четвёртым. Он поправил лямку рюкзака, врезавшуюся в плечо через шинель, и посмотрел на расщелину. Ветер на этой высоте был злым и постоянным. Он забирался под одежду, выдувал тепло из-под воротника, из рукавов, из каждой щели. Ренке чувствовал, как немеют кончики пальцев в перчатках, хотя перчатки были двойные, шерстяные с кожаными верхними вставками.
Он подумал о Калькутте, о мелком дожде, о чайной на Парк-стрит, и воспоминание о тёплом влажном воздухе показалось ему сейчас чем-то из другой жизни, из чужого сна.
Ему было двадцать восемь. Оберштурмфюрер СС, прикомандированный к экспедиции «Аненербе» в качестве офицера безопасности и представителя научного отдела. Документы, которые он вёз в непромокаемом портфеле, были подписаны рейхсфюрером лично. На бланке «Наследия предков», с двойным руническим символом, значилось, что оберштурмфюреру Ренке надлежит обеспечить сохранность и секретность всех материалов, обнаруженных экспедицией, а также составить подробный отчёт для Берлина. Формулировки были обтекаемыми и допускали широкое толкование. Как и всё, что исходило из того ведомства.
— Дорше! — крикнул руководитель экспедиции, штурмбаннфюрер доктор Виктор Брандт. — Подойди.
Тибетец появился из-за валуна, где прятался от ветра. Невысокий, жилистый мужчина лет сорока с обветренным тёмно-коричневым лицом и глубоко посаженными чёрными глазами. На нём был потёртый овчинный тулуп, подпоясанный верёвкой, и войлочные сапоги. На шее болтались деревянные чётки. Дорше служил переводчиком и проводником. Его нашли в деревне Ядун, где экспедиция простояла три дня, дожидаясь погоды. Он знал немецкий, ломаный, изуродованный, но понятный, выучив его у миссионеров в Лхасе.
— Расщелина, — заговорил Дорше, показывая рукой. — Дальше идёт пещера. Потом длинный коридор. Потом храм. Но это не тот храм, который надо. Тот храм ниже. Под горой. Далеко вниз.
— Сколько до него?
— Полдня пешком. Может, больше. Я там не был. Я знаю от стариков. Они рассказывали.
Брандт повернулся к остальным. Он был высок, костляв, с длинным породистым лицом и аккуратно подстриженными усами. Ему было сорок три, и до Тибета он руководил раскопками в Каринтии и Вестфалии, откуда привёз три ящика рунических камней и уверенность в том, что арийская прародина находится где-то в Центральной Азии. «Аненербе» финансировало его уже четвёртый год.
— Господа, — обвёл взглядом группу Брандт. — Мы у цели. Или, по крайней мере, у порога. Дальше идём налегке. Палатки и основной груз оставляем здесь, под присмотром носильщиков. С собой берём фонари, верёвки, фотоаппаратуру и оружие.
— Еду, — подал голос доктор Франц Кесслер, геолог.
Кесслер был единственным в экспедиции, кто не носил формы. Штатский, приглашённый специалист, он ходил в альпийской куртке, горных ботинках и вязаной шапке, из-под которой торчали рыжие бакенбарды. Невозмутимый, флегматичный баварец, он относился к поискам Шамбалы примерно так же, как часовщик относится к астрологии, но исправно описывал горные породы и вёл геологический журнал.
— И воду, — добавил Кесслер. — Внизу может быть сухо.
Брандт кивнул.
Колонна перегруппировалась. Из двенадцати человек, вышедших из Ядуна, в расщелину пошли шестеро. Брандт, Ренке, Кесслер, унтерштурмфюрер Генрих Фосс, обершарфюрер Грамм и Дорше-переводчик. Остальные шестеро, три солдата и три тибетских носильщика, остались с грузом.
Фосс был молод, двадцать четыре, белокурый, голубоглазый, с правильным арийским лицом, которое он с удовольствием демонстрировал на групповых фотографиях. Партийный фанатик, верящий в рунические энергии и расовую память, он добровольно вызвался в экспедицию и всю дорогу от Калькутты до Лхасы читал вслух «Миф двадцатого века» Розенберга, пока Кесслер не пригрозил выбросить книгу в пропасть. Фосс обиделся и двое суток ни с кем не разговаривал.
Грамм был старше всех по возрасту и опыту, хотя и младше по званию. Ему стукнуло сорок семь. Бывший горный егерь, воевавший ещё в ту войну, на итальянском фронте, в Доломитах. Человек, сложенный из крепких жил, молчаливый, надёжный, как карабин «Маузер» 98k, который он нёс на плече с той же естественностью, с какой другие носят зонт.
Расщелина оказалась узкой ровно настолько, чтобы протиснуться с рюкзаком за спиной. Камень по бокам был гладким, отполированным, как будто через эту щель веками текла вода или проходили тысячи рук и плеч. Через десять метров расщелина расширилась, и они оказались в пещере.
Ренке включил электрический фонарь немецкой работы, «Даймон», никелированный корпус, линза из толстого стекла. Луч упёрся в потолок, низкий, сантиметров двести, покрытый натёками, похожими на застывшую патоку. Пол под ногами был ровный, почти гладкий, усыпанный мелким гравием. Воздух неподвижный, сухой, с лёгким минеральным привкусом.
— Известняк, — провёл ладонью по стене Кесслер. — Карстовая пещера. Естественное происхождение. Хотя вот это…
Он посветил на участок стены слева, качнув головой, чуть слышно хмыкнув.
— может быть и рукотворным.
На стене, на высоте человеческого роста, были высечены знаки. Не буквы, не руны, а нечто, не поддающееся немедленной классификации. Линии, пересекающиеся под углами, которые казались неправильными, неприятными для глаза. Круги, вписанные в круги. Фигуры, похожие на спирали, но закрученные не в ту сторону, если такое вообще возможно. Ренке смотрел на них, и у него появилось ощущение, что знаки движутся по краю поля зрения, но замирают, стоит только посмотреть на них прямо.
Брандт вытащил из рюкзака фотоаппарат, «Лейку» третьей модели, и принялся снимать. Магниево-пороховая вспышка била по глазам, и после каждой такой вспышки пещера казалась более тёмной, чем была.
— Это не тибетское письмо, — бормотал Брандт, водя пальцем по линиям, не касаясь камня. — И не санскрит. И не брахми. Это что-то другое. Что-то гораздо более древнее.
— Дорше, — окликнул Ренке. — Ты видел такие знаки раньше?
Переводчик стоял у входа в пещеру, не двигаясь дальше. Его лицо, и без того тёмное, казалось в свете фонарей почти чёрным.
— Нет, — ответил он. — Старики говорили, здесь есть рисунки. Говорили, на них нельзя долго смотреть. Глаза начинают болеть. Потом голова. Потом человек видит сны.
— Какие сны? — спросил Фосс с интересом.
— Плохие, — ответил Дорше и не стал продолжать.
Они двинулись вглубь. Пещера постепенно сужалась и переходила в коридор, широкий и высокий настолько, что два человека могли идти рядом, не касаясь стен. Знаки на стенах продолжались, становясь гуще, сложнее. В некоторых местах они покрывали камень сплошным ковром, и при определённом наклоне фонаря казалось, что стена шевелится, как поверхность воды под лёгким ветром.
Грамм шёл первым, держа карабин наготове. Он не нервничал, а просто шёл так, как привык ходить в горах, где за каждым поворотом может оказаться обвал, обрыв или неприятель. Его шаги были мягкими, пружинистыми, и подошвы горных ботинок почти не хрустели на гравии.
Через полчаса они спустились достаточно глубоко, чтобы воздух изменился. Он стал влажнее, теплее и приобрёл новый запах. Не минеральный, как на входе, а живой. Сладковатый, тяжёлый. Не гниение, не плесень, не растительность. Что-то другое.
— Чувствуете? — спросил Кесслер, остановившись. — Воздушный поток. Снизу идёт тёплый воздух. Внизу должна быть полость значительного объёма.
— Подземный храм, — уверенно заявил Фосс. — Дорше говорил, что он под горой. Мы приближаемся.
Дорше шёл последним. Ренке обернулся и посмотрел на него. Тибетец двигался медленно, с явной неохотой. Пальцы его правой руки перебирали чётки, и губы шевелились, беззвучно, быстро. Он молился.
Коридор вывел их к лестнице. Или к тому, что когда-то было лестницей. Широкие, неровные ступени, вырубленные в камне, уходили вниз, теряясь в темноте. Каждая ступень была высотой сантиметров в сорок, и спускаться по ним приходилось как по великаньей лестнице, спрыгивая с одной на другую. Ренке машинально считал ступени. Десять, двадцать, тридцать. На сорок пятой потолок ушёл вверх и пропал из зоны видимости фонарей. Звук шагов изменился, стал гулким, с долгим эхом, которое уходило куда-то далеко и возвращалось странным, искажённым.