В одной из дальних комнат царил по-прежнему полумрак, песок и запустение. Ни единой детали не говорило о том, что здесь кто-то жил в последние годы. Лишь голые стены да выбитые окна. И тем страшнее было наткнуться на то, что лежало в углу у входа.

Сначала я заметил грязный мешок, источавший зловоние давно немытого тела. Рядом валялись истлевшие тряпки, когда-то бывшие одеждой. А затем увидел его, человека, чьё высохшее тело застыло в неестественной позе на грязном полу.

Седовласый бродяга явно не просто так оказался в этом заброшенном месте. На его шее виднелись следы, глубокие борозды, оставленные верёвкой или проволокой. Даже сквозь маску смерти проступало выражение ужаса на лице. Костлявые пальцы судорожно сжимали какой-то обрывок ткани.

Всё в этой находке говорило о насильственной смерти. Человек явно пытался сопротивляться, но силы были неравны. Его клетчатая рубашка и драные джинсы превратились в лохмотья, а стёртые кроссовки свидетельствовали о долгом пути через пустыню. Обручальное кольцо на безымянном пальце поблескивало в тусклом свете, пробивающемся через дыры в стенах.

Рядом с телом лежала потрёпанная Библия с обгоревшими краями страниц. Среди разбросанных вещей также виднелся ржавый нож и несколько пустых консервных банок, теперь наполненных песком.

Всё указывало на то, что человеку помогли покинуть этот мир. Вопрос только кому это понадобилось в заброшенном городке посреди пустыни? Но приглядевшись более внимательно, мелькнула мысль, что рана выглядит слишком… Рваной, что ли.

«Дикий зверь? Но тогда отчего тело не тронуто? Следует сказать об этом Монике».

Я уже выходил из дома, когда тишину разорвал короткий, пронзительный женский вскрик, донёсшийся со стороны ангара. А затем, леденящий душу, нечеловеческий рёв, полный ярости и чего-то ещё.

Сердце пропустило удар, а затем заколотилось с бешеной скоростью. Сжимая монтировку до побелевших костяшек, я сорвался с места и понёсся к ангару. Ржавая, тяжёлая створка ворот была слегка приоткрыта. Я рванул её на себя что было сил и влетел внутрь, в гулкую темноту.

— Моника!

Зрение не сразу привыкло к полумраку. Воздух был тяжёлым, пахло ржавчиной, старым маслом и чем-то ещё… чем-то сладковато-тошнотворным, как в склепе. Редкие лучи света, пробивавшиеся сквозь щели в крыше и стенах, выхватывали из темноты громоздящиеся кучи хлама. Старые авиационные покрышки, мятые бочки, какие-то детали механизмов, покрытые толстым слоем пыли и паутины.

И тогда я увидел её. Точнее, то, что от неё осталось.

— Господи. Моника.

Её тело было разорвано надвое, некой чудовищной силой. Верхняя часть туловища с застывшим на лице выражением невыразимого ужаса лежала у моих ног, глаза были широко раскрыты и смотрели в никуда. Нижняя часть валялась в нескольких метрах, возле огромной, тёмной фигуры, которая как раз заканчивала свою кровавую трапезу.

Не далее, чем в нескольких метрах находилось существо из самых страшных ночных кошмаров. Непомерно высокое, иссохшее, с длинными, костлявыми конечностями, обтянутыми серой, пергаментной кожей. Оно медленно повернуло ко мне своё кошмарное лицо, искажённое хищной гримасой, обнажавшей несколько рядов тонких, острых, как иглы, зубов. Из пасти капала тёмная, густая жидкость. Глаза, глубоко посаженные в черепе, горели во тьме ангара двумя рубиновыми угольками, полными нечеловеческой злобы и голода. Оно издало низкое, клокочущее рычание и шагнуло ко мне, влажно хрустнув костями Моники под своей когтистой лапой.

Меня парализовал животный ужас. Кровь застыла в жилах, ноги приросли к полу. Монтировка показалась бесполезной игрушкой перед лицом этой инфернальной твари. В голове билась одна мысль: «Бежать! ». Поймите, не каждый день встречаешься с такой тварью, отсюда и моё состояние.

Существо двигалось с неестественной, дёрганой грацией, приближаясь ко мне. Запах тлена и свежей крови ударил в нос, вызывая тошноту. Я видел, как под его тонкой кожей перекатываются узловатые мышцы.

«Господи помилуй».

Первобытный инстинкт самосохранения вырвал меня из ступора. Я закричал, сам не узнавая своего голоса, и инстинктивно выставил перед собой монтировку. Тварь отреагировала молниеносно. Её когтистая лапа метнулась вперёд, стремясь выбить оружие из моих рук. Я едва успел отдёрнуть руку, почувствовав лишь обжигающий холод пронёсшихся мимо когтей.

Отступая вглубь ангара, я споткнулся обо что-то и чуть не упал. Тварь снова ринулась в атаку. Я отпрянул, ударившись спиной о холодную металлическую стену. Тупик. Существо нависло надо мной. Его красные глаза гипнотизировали, пасть раскрылась, готовая впиться в плоть.

Отчаяние придало мне сил. Собрав всю волю и энергию, я ударил ногой прямо в грудь монстра. Удар пришёлся точно в центр его иссохшего торса. Раздался отвратительный хруст, словно ломались сухие ветки. Невероятно, но существо отлетело назад с такой силой, что пробило собой ветхую, проржавевшую стену ангара. Возможно, оно просто не ожидало такой прыти от жертвы.

Раздался оглушительный, душераздирающий вопль боли и ужаса. Я бросился к образовавшемуся пролому.

Под безжалостным полуденным солнцем Аризоны тварь корчилась и дымилась. Её пергаментная кожа пузырилась, чернела и осыпалась пеплом. Едкий чёрный дым с омерзительным запахом палёного мяса поднимался к безоблачному небу. За какие-то мгновения инфернальное создание истлело до основания, оставив после себя лишь горстку чёрной пыли и несколько обугленных фрагментов костей, которые тут же рассыпались под дуновением горячего ветра. Солнечный свет оказался для неё смертельным.

Я стоял у пролома, тяжело дыша, не в силах отвести взгляд от выжженного пятна на земле. Образ разорванной Моники и горящей твари навсегда впечатался в моё сознание. Шоковое состояние сменилось острой, всепоглощающей паникой.

«Бежать! Немедленно бежать отсюда! А вдруг оно здесь не одно такое? »

Адреналин схлынул, оставляя после себя лишь мелкую дрожь и давящую усталость. Руки тряслись так, что я едва держался на ногах. Я повернулся, заставляя себя посмотреть туда, куда смотреть не хотелось совсем. Моника…

Я подобрал дрожащими руками ее пистолет. Это был «Глок 19». Надежный, неприхотливый полуавтомат, один из самых распространенных в Америке. Для Моники, не особо крупной, он был идеален. Для меня просто привычное и понятное оружие. Холодный метал рукояти приятно лег в трясущуюся ладонь.

Я уже хотел уйти, выбраться наконец из этого места, вдохнуть чистый, пусть и пыльный воздух пустыни, но взгляд зацепился за что-то инородное. Прямо в толще бетонного пола, зияла аккуратная, словно прожженная, нора. Она уходила отвесно вниз, в темноту под фундаментом ангара. Любопытство, смешанное с леденящим ужасом, пересилило желание бежать.

Приблизившись к ней и заглянув внутрь, я увидел зловещее свечение от слизи, которой были покрыты стены этого жуткого логова. Свет был тусклым, фосфоресцирующим, мерзко мерцающим в глубине. Душный, гнилостный смрад ударил в нос. Запах гниения, хищника и чего-то еще, от чего замутило в животе. Но самое главное, там, в этой светящейся слизи, лежало три яйца. Они были чешуйчатыми, крупными, отвратительного коричневого цвета, похожие на кожаные мешки, набитые чем-то живым и липким. Одно яйцо подрагивало, пульсировало, будто вот-вот должен был вылупиться кто-то. Изнутри уже доносилось еле слышное шкрябанье и влажное чавканье.

Внутренности сжались от омерзения и первобытного страха. Это не конец. Это только начало. Новая жизнь, новая мерзость готова появиться на свет.

Мой крик был высоким, прерывистым, едва узнаваемым. От отвращения и ужаса, я вскинул пистолет Моники. Не раздумывая, не целясь, просто опустошая магазин, я принялся стрелять по яйцам, уничтожая их одно за другим, не желая, чтобы эта новая существо увидела жизнь. Каждое попадание сопровождалось мерзким влажным звуком и брызгами светящейся слизи.

Щелчок пустого затвора прозвучал как приговор. Патроны закончились. Я с яростью отбросил бесполезный теперь пистолет. Он с лязгом отскочил от бетона. Дрожь усилилась, но ужас сменился странным, холодным спокойствием. Нужно было стереть это место с лица земли.

Собрав обломки фанеры, старые тряпки, промасленные ветоши, одним словом, все, что могло гореть. Потом навалил гору мусора над норой и у пролома в стене. После этого чиркнул зажигалкой.

Пламя вспыхнуло мгновенно, жадно облизывая сухие доски и тряпки. Оно быстро поползло по стенам, охватывая промасленную обшивку ангара. Жар усиливался с каждой секундой, треск горящих материалов заглушал все остальные звуки. Я вышел наружу, чувствуя, как тепло огня гонит прочь остатки липкого страха. Я дошел до своего «Мустанга», стоявшего неподалеку на пыльной взлетной полосе. Он выглядел чужим здесь, среди разрухи и запустения, блестящим пятном надежды на выживание.

Я стоял, облокотившись на горячий от солнца капот, и смотрел, как разгорается огонь. Черный дым валил столбом в ярко-синее аризонское небо. Жар лизал лицо, заставляя щуриться. Я видел, как языки пламени вырываются из пролома в стене, пожирая останки Моники и нерождённых чудовищ, а также вход в гнусное логово. Внутри не было ничего, ни облегчения, ни торжества, ни даже страха. Только пустота. Огромная, зияющая дыра, как та нора в бетоне, только в моей душе. Пустота и усталость.

Взяв из салона сумку с наркотиками, я размахнулся и швырнул её в огонь, отрезая все пути к преступной жизни, к которой, собственно, никогда и не стремился. После этого уселся за руль, вставил ключ и поехал прочь.

«Мустанг» продержался недолго. Через пятнадцать миль двигатель закашлялся, чихнул и заглох окончательно. Я остался один посреди бескрайней, раскалённой пустыни. Солнце начало клониться к горизонту, окрашивая небо в тревожные багровые тона. Паника уступила место холодному отчаянию. Я вытащил из машины бутылку воды, купленную Моникой, и побрёл вдоль шоссе в том направлении, откуда мы приехали, надеясь на чудо.

Не знаю, сколько я шёл. Часы или вечность. Ноги гудели, горло пересохло, солнце палило, а потом опустилась вечерняя прохлада. Наконец, когда силы были уже на исходе, на горизонте показался силуэт приближающегося грузовика. Я вышел на середину дороги, отчаянно размахивая руками. Огромный тягач с рёвом затормозил в нескольких метрах от меня. Из кабины высунулся пожилой дальнобойщик с обветренным лицом.

— Какого чёрта, парень? — пробасил он. — Решил свести счёты с жизнью?

Я смог лишь прохрипеть, что у меня сломалась машина и мне нужно добраться до ближайшего города. Он недоверчиво оглядел меня с ног до головы, но, видимо, моя потрёпанная внешность и безумный взгляд убедили его помочь мне.

— Ладно, залезай. До Тусона подброшу.

Так, бросив арендованный «Мустанг» посреди пустыни, я начал свой путь обратно. Путь домой.

Добравшись до Феникса, я первым делом купил билет на ближайший рейс до Нью-Йорка, а там уже до Москвы. Я боялся каждого телефонного звонка, каждого сообщения. Ждал, что Бёрт, Сильвия или Рамон найдут меня, потребуют объяснений, где Моника и их товар. Ждал мести. Но ничего не происходило.

Я благополучно покинул Соединённые Штаты, прошёл паспортный контроль и сел в самолёт, уносящий меня прочь из этой проклятой страны. Уже в России я продолжал жить в страхе, ожидая возмездия. Но дни сменялись неделями, недели — месяцами, а телефон молчал. Никто не искал меня. Никто не задавал вопросов. А потом был ковид…

Почему? Этот вопрос до сих пор преследует меня в ночных кошмарах, где я снова вижу разорванное тело Моники и горящие рубиновые глаза твари из Асфодель Уэллс. Может, Бёрт и его команда знали об опасностях, таящихся в глухих уголках Аризоны, и списали потерю курьера и товара как издержки производства? Конечно, не на чудовище, а на что-то другое. К примеру, конкуренты. А с ними самими что-то случилось? А может, умерли от ковида, или их арестовали, убили… Вариантов много, отсюда и не искали.

Я никогда не узнаю ответа. Мне посчастливилось вернуться домой, но часть моей души навсегда осталась там, в пыльной аризонской пустыне, в городе-призраке и его безымянным ужасе.

* * *

Глубоко под растрескавшейся землей, там, куда никогда не проникал смертоносный дневной свет, царил мрак и прохлада. Здесь, в сплетении естественных пещер и забытых шахт, он пережидал невыносимое сияние дня. Сон его был неглубоким, полным смутных образов. Теплая темнота рядом, знакомый запах, ощущение хрупких, овальных форм под защитой камня. Инстинкт продолжения рода, сильный и властный, пробудился в нем и в ней, выгнав из привычных глубин на проклятую солнцем поверхность, в заброшенный железный кокон, пахнущий пылью и ржавчиной.

Когда последние лучи угасли, и прохладные тени поглотили руины, он пробудился. Голод, всегдашний спутник его существования, привычно заскребся внутри. Но прежде голода был другой, более мощный зов, вернуться туда, где осталась она, где под тонкой скорлупой билась будущая жизнь.

Он выскользнул из своего подземного убежища. Тень, ставшая плотью во мраке. Движения его были бесшумны и резки. Воздух был неправильным. Знакомый запах самки был слаб, перебит чем-то чужим, резким, запахом страха и… огня. Он помнил этот едкий смрад.

Место было пусто. Холодно. Там, где еще утром ощущалось ее тепло, теперь лежала лишь пыль и несколько обгоревших углей от их недолговечного гнезда. Овальные формы исчезли. Растоптаны, уничтожены. Глухое, низкое рычание вырвалось из его груди. Ярость, холодная и острая, пронзила его существо.

Он заметался по руинам ангара, втягивая ноздрями воздух. Ее слабый запах смешивался с другим, чужим, двуногим. Запах страха и боли вел наружу, в пустыню. Он понесся по следу, тонкий и быстрый, как клинок тени. След вился между камнями, но вскоре стал слабее, расплылся, потерялся среди тысяч других запахов песка и сухой травы. Чужак ушел. Унес тепло. Уничтожил будущее.

Голод и ярость слились воедино. Территория была осквернена. Потеря была абсолютной. Красные огни его глаз разгорелись ярче в наступившей темноте. Он вернулся к руинам, к центру своей опустошенной территории. И стал ждать. Инстинкт подсказывал, чужаки придут снова. Они пахнут страхом. Они легкая добыча. Они пища. И они заплатят за вторжение. Заплатят за потерю. Заплатят своей теплой, бьющейся жизнью. Он будет охотиться. Будет убивать. Пока голод и ярость не будут утолены.