— Есть место, куда живые не ходят, — начала Люба. — Озеро. То самое, которое ты видел. Оно не просто водоём. Это граница. Между Явью и Навью. Между живыми и мёртвыми.

Я слушал, не перебивая.

— Внизу, на дне, живёт Хозяин. Не бог, не чёрт, не дух. Первый утопленник. Тот, кто утонул первым, тысячи лет назад, когда ещё люди не научились хоронить мёртвых. Он стал якорем. Точкой, где мёртвые могут возвращаться. Он кормится нерастраченной жизнью. Теми, кто не дожил свой срок.

— Живая вода, — пробормотал я.

Люба кивнула.

— Не вода в прямом смысле этого слова. Сгусток жизни. Украденные годы тех, кто утонул молодым. Они никуда не делись. Растворились в озере, как соль в кипятке. Хозяин хранит их. Отдаёт тем, кто достоин, смешивая с другими ингредиентами живых.

— Тогда как узнать, достоин ли я?

— Не узнаешь, пока не спустишься.

Она рассказала про три яруса Нави. Верхние Воды, где висят те, кто утонул случайно. Средние Воды, где обитают утопленницы по злой воле. Нижние Воды, где живёт Хозяин.

— Я поведу тебя, — проговорила Люба. — Но там ты будешь один. Я могу кормить их, могу танцевать, могу даже умереть за них. Но я не могу дать им жизнь. Я уже мёртвая, Максим. Я просто ещё хожу. А ты живой. Настоящий. Поэтому только ты.

— Что я должен сделать?

— Дойти до Хозяина. Попросить. Доказать, что твоя любовь настоящая. Не выдуманная. Что ты готов отдать за неё всё.

— А если он откажет?

Она посмотрела на меня долгим, невесёлым взглядом.

— Тогда ты останешься там. Навсегда.

Я допил отвар. Горький, дерущий горло. Посмотрел на тёмное небо, на звёзды, которых в городе никогда не увидишь. Подумал о Ксюше. О её карих глазах. О её улыбке.

— Когда? — спросил я.

— На рассвете.

Мы пришли к озеру, когда небо только начало светлеть. Серое, холодное, без красок. Лес стоял тихий, безветренный, птицы молчали. Только наши шаги хрустели по прошлогодней хвое.

Озеро было таким же, как двадцать семь лет назад. Чёрное, гладкое, как лист жести. Вода не отражала небо, не отражала деревья. Просто чёрная поверхность, непроницаемая, мёртвая.

Люба остановилась у берега. Сняла платок, расстегнула платье и скинула его на траву. Я отвёл глаза. Она засмеялась, тихо, без веселья.

— Стесняешься? Через минуту будешь таким же.

Я стянул футболку, расстегнул джинсы. Руки дрожали, и совсем не от холода, а от того, что внутри меня поднималось, накатывало волнами. Страх. Животный, первобытный. Я раздевался и понимал, что совершаю что-то непоправимое.

Люба стояла обнажённая на берегу, и я невольно взглянул. Её тело сохранило молодость, но не полностью. Грудь обвисла, на бёдрах проступили вены, кожа на животе покрылась мелкими растяжками. И всё же она выглядела молодой. Морок держал форму.

Она протянула мне руку.

— Держись. И не отпускай, пока не скажу.

Я взял её за руку. Ладонь тёплая, сухая, с грубыми мозолями.

— Когда войдём, то не дышишь, — продолжала меня инструктировать Люба. — Не пытайся дышать. Не думай об этом. Просто иди. Если подумаешь, что тонешь, утонешь. Если примешь, что ты под водой и воздух тебе не нужен, выживешь. Понял?

Я кивнул, не в силах говорить.

Мы вошли в воду. Холодная, ледяная, она обхватила лодыжки, потом колени, потом бёдра. Я задержал дыхание. Люба шла вперёд, не оборачиваясь, и тянула меня за собой. Вода дошла до груди. До шеи. До подбородка.

Я вдохнул последний раз и закрыл глаза. Мы ушли под воду.

Первое, что я почувствовал, это холод. Не такой, какой бывает зимой, когда мёрзнут руки и лицо, а совсем другой. Глубинный, костяной, проникающий внутрь. Он обхватил меня, сжал, выдавил последний воздух из лёгких. Я инстинктивно дёрнулся, пытаясь всплыть, но рука Любы сжала мою ладонь так крепко, что я замер.

«Не думай об этом».

Я открыл глаза. Вода вокруг не была чёрной. Она светилась. Бледным, мертвенным светом, как гнилушки в лесу. Этот свет исходил отовсюду, из самой воды, и в нём я видел дно. Илистое, покрытое костями и обрывками ткани. Не только рыбьими костями. Человеческими. Рёбра торчали из ила, как оголённые корни. Черепа лежали россыпью, пустыми глазницами смотря вверх.

Люба шла вперёд, не обращая на них внимания. Я шёл следом, держась за её руку, и старался не думать о том, что внутри меня нет воздуха. Лёгкие горели, сердце колотилось, голова кружилась. Но я не дышал. Не пытался. Просто шёл.

И тогда я увидел их. Они висели в воде, как куклы на нитках. Десятки, сотни. Женщины, дети, мужчины, старики. Все обнажённые, бледные, с распухшими телами и закрытыми глазами. Каждый из своего времени. Некоторые раскачивались из стороны в сторону, как водоросли на течении, хотя никакого течения я не чувствовал. Другие просто висели неподвижно, руки безвольно опущены, головы склонены.

Верхние Воды. Один из них открыл глаза. Мужчина, лет сорока, с заросшим лицом и провалившимися щеками. Он посмотрел на меня, и губы его дрогнули. Беззвучно. Потом рука медленно поднялась, потянулась ко мне, пальцы разжались.

— Помоги…

Я не слышал голоса, но видел, как шевелятся губы. Видел, как формируется слово.

— Скажи жене… скажи… что я не хотел… что лодка перевернулась… скажи…

Я не был уверен, что его жена вообще жива. Этот утопленник мог попасть сюда не одну сотню лет назад.

Другой голос, женский, тонкий, словно ветер, послышался следом, проникая в мозг.

— Мама… мама, где ты… я замёрзла… мама…

Девочка. Лет десяти. Худенькая, с длинными волосами, которые разметались вокруг головы, как нимб. Она плакала. Беззвучно. Слёзы не текли, потому что она была под водой, но лицо её искажалось, рот открывался в немом крике.

Третий. Четвёртый. Пятый. Они все заговорили разом, протягивая руки, шевеля губами, выкрикивая имена, просьбы, мольбы.

Я зажмурился. Пытался не слышать, не видеть. Люба сжала мою руку сильнее и потянула вперёд. Я послушно пошёл за ней, не открывая глаз, и голоса постепенно стихли.

Когда я снова осмелился открыть веки, то мы уже спустились ниже.

Средние Воды. Ил здесь был гуще, теплее. Он шевелился под ногами, пульсировал, как живая плоть. Между костями торчали обрывки одежды, истлевшие, покрытые тиной. Я увидел детский башмачок. Ржавый нож. Кольцо, вросшее в ил. И русалок.

Они ползли по дну, медленно, тяжело, оставляя за собой мутные следы. Распухшие, с лопнувшей кожей, с вывалившимися языками и провалившимися глазами. Одна подняла голову, и я увидел, что вместо носа у неё чёрная дыра. Рот раскрылся, беззвучно, жадно.

Молока. Они просили молока.

Люба остановилась. Отпустила мою руку. Я замер, не понимая, что происходит. Она медленно подошла к ближайшей русалке и опустилась на колени в ил.

Русалка подползла ближе. Её вздувшееся тело подрагивало при каждом движении. Она подняла голову, оперлась руками на бёдра и открыла рот.

Грудь Любы набухла. Я видел, как кожа натянулась, как проступили вены, синие, пульсирующие. Молоко потекло. Полупрозрачное, оно струилось в воду, и русалка жадно глотала, захлёбываясь, давясь.

Тело её на глазах менялось. Синева отступала, кожа разглаживалась, наливалась. Она оживала. Жирела. Набирала плоть.

Люба кормила молча, с ничего не выражающим лицом, и только губы её шевелились. Я не слышал слов, но понимал, что она шептала заклинание.

Вторая русалка подползла. Третья. Они окружили Любу, и она кормила их всех, одну за другой, и её грудь не пустела, молоко текло бесконечно, как из проклятого источника.

Я стоял в стороне и смотрел. Не мог отвести глаз. Это было отвратительно и завораживающе одновременно. Чудовищно. Но я понимал, что для неё это рутина. Она делала это каждый месяц, каждый год, двадцать семь лет подряд. Кормила мёртвых. Отдавала им себя по кускам.

Когда последняя русалка насытилась и отползла, Люба медленно поднялась. Грудь её обмякла, опустела, кожа сморщилась. Она на мгновение покачнулась, и я шагнул вперёд, но она остановила меня жестом. Выпрямилась. Провела рукой по лицу, и морок снова вернул ей молодость.

Протянула руку. Я взял её. Мы пошли дальше.

Нижние Воды. Здесь не было света. Совсем. Вода стала чёрной, густой, вязкой, как смола. Я ничего не видел. Только чувствовал, как моя спутница тянет меня вперёд, и ил под ногами становится теплее, мягче, живее. Он пульсировал в такт моему сердцу. Он дышал.

Потом я увидел глаза. Два белых пятна в темноте. Без зрачков. Без радужки. Просто белые, светящиеся провалы, которые смотрели прямо на меня. Хозяин.

Он не имел формы. Вернее, форма его постоянно менялась. То огромная тень, то сгусток водорослей, то что-то похожее на человека, но не человек. Только глаза оставались неизменными. Белые. Слепые. Всевидящие.

Люба остановилась. Отпустила мою руку. Шагнула в сторону. Я остался один перед Хозяином.

Голос пришёл не извне. Он родился внутри моей головы, заполнил её, вытеснил все мысли. Не слова. Образы.

Я увидел себя. Шестнадцатилетнего, тощего, испуганного, бегущего через лес с зажмуренными глазами и вывернутой наизнанку футболкой. Я видел, как я падаю у бабушкиного дома и теряю сознание. Видел, как просыпаюсь утром и бегу из деревни, не оглядываясь. Я убежал.

Хозяин показал мне Сергея. Он стоял на берегу озера, ночью, один. Смотрел на воду. Потом сделал шаг. Ещё один. Вошёл по колено. По пояс. По шею. И исчез. Он не убежал. Нет. Он принял.

Хозяин спросил, не словами, а чувством, которое прорезало меня насквозь, почему я убежал. Почему бросил. Почему не остался.

Я не мог ответить словами. Не под водой. Но я почувствовал ответ внутри себя, и он вырвался наружу, как кровь из раны.

«Потому что я люблю тех, кто остался. И я не могу бросить их».

Хозяин молчал. Белые глаза смотрели, не мигая.

Потом он показал мне Ксюшу.

Она стояла передо мной. Не воспоминание. Не видение. Живая. Тёплая. Внучка смеялась, протягивала ко мне ручки, и я слышал её голос, звонкий, чистый.

— Деда!

Я шагнул к ней. Хотел обнять. Прижать к себе, взять на руки. Но она начала бледнеть. Гаснуть. Уходить.

Её смех стих. Ручки опустились. Глаза закрылись. Она стояла передо мной, маленькая, хрупкая, и медленно растворялась, как дым.

Я закричал. Без голоса, без воздуха, просто открыл рот и выпустил наружу всю боль, весь ужас, всё отчаяние, которое копилось во мне с того дня, как врачи сказали «четвёртая стадия».

И тогда Хозяин предложил выбор. Не словами. Ощущением. Образом. Остаться здесь. В этом моменте. Где она ещё жива. Где она смеётся. Навсегда. Или отпустить её. Даже в воспоминаниях. Принять, что ты не всемогущ. Что ты не можешь её удержать. И именно это принятие, эта беспомощность, и есть доказательство настоящей любви. Не желание обладать. А готовность отпустить.

Я стоял перед Ксюшей, перед её тающим силуэтом, и чувствовал, как что-то рвётся внутри меня. Каждая клетка кричала «не отпускай». Каждый нерв требовал «останься». Но я отпустил.

Я закрыл глаза и отпустил её. Видение погасло. Ксюша исчезла. Я остался один в чёрной воде, с пустыми руками и разбитым сердцем. Хозяин удовлетворился.

Что-то тёплое коснулось моей ладони. Я открыл глаза. В руке лежал сгусток света. Маленький, размером с грецкий орех, пульсирующий, живой. Он светился изнутри мягким золотом, и от него шло тепло, как от печки в зимний вечер. Живая вода.

Голос Хозяина прозвучал в последний раз. Не слова, а ощущение. Знание, которое легло в мою голову.

Это не просто нерастраченная жизнь. Это моя жизнь. Я отдал им свои годы. Теперь проживу меньше. Гораздо меньше. Я понял. И согласился.

Хозяин отступил. Белые глаза погасли. Темнота сгустилась и выпустила меня.

Люба в тот же миг взяла меня за руку и потянула вверх. Я не помню, как мы поднимались. Помню только, что в какой-то момент вода стала светлее, теплее, и над головой замаячила поверхность. Я вынырнул, втянул воздух, и лёгкие разорвались от боли. Я закашлялся, захлебнулся, пополз к берегу на четвереньках.

Рассвет. Розовое небо, птицы, запах травы и сырой земли. Нормальный мир. Живой. Я лежал на берегу, мокрый, обессиленный, дрожащий. В правой руке, прижатой к груди, пульсировал тёплый сгусток света. Даже не разжимая пальцев, я знал, что Он находился там, маленький, беззащитный, драгоценный.

Люба вылезла следом. Она не дрожала. Просто села рядом, вытащила из кармана платья небольшой узелок и развернула. Внутри сухие травы. Она жевала их, потом протянула мне.

— Разжуй. Проглоти. Силы вернутся.

Я послушался. Горько, терпко, но через несколько минут дрожь стихла. Я сел, оперся спиной на дерево.

— Не разжимай кулак, пока до города не доедешь, — посоветовала Люба, кивая на мою руку. — Разожмёшь раньше, утечёт.

Я кивнул, не в силах говорить.

Она поднялась, надела платье, накинула платок. Посмотрела на меня долгим, усталым взглядом.

— Спасибо, — выдохнул я.

— Не за что, — ответила Люба. — Ты теперь тоже должен. Озеро тебя запомнило.

Она развернулась и неспешно пошла по тропе обратно к деревне. Я смотрел ей вслед, пока она не скрылась за деревьями.

Потом посмотрел на свою правую руку. Она была холодная. Ледяная. Как у мертвеца. Я сжал кулак сильнее и пошёл к машине.

До города я доехал за пять часов. Рука не отогревалась. Я держал её на руле, и пальцы вроде бы слушались, но тепла не ощущалось. Просто холодная, чужая конечность, которая двигалась по приказу мозга, но не чувствовала ничего.

Я приехал домой вечером. Жена открыла дверь, посмотрела на меня, и лицо её вытянулось.

— Господи, Максим, ты где был? Ты выглядишь ужасно!

— Потом, — пробормотал я, проходя мимо. — Где Ксюша?

— В больнице. Дочь с ней. Что случилось?

Я не ответил. Вновь схватил ключи от машины и выбежал обратно.

Областная больница. Детское онкологическое отделение. Я поднялся на четвёртый этаж, прошёл по коридору, толкнул дверь палаты.

Дочь сидела у кроватки, держала Ксюшу за ручку. Внучка лежала бледная, маленькая, с капельницей в вене. Глаза закрыты, дыхание частое, поверхностное.