Дочь обернулась, увидела меня.

— Пап, что…

Я подошёл к кроватке. Опустился на колени. Разжал кулак. Сгусток света лежал на ладони, пульсирующий, тёплый, живой. Дочь замерла, не понимая. Она ничего не видела.

Я осторожно взял Ксюшину ладошку. Маленькую, холодную, почти прозрачную. Положил на неё свет и прикрыл сверху своей рукой.

Живая вода впиталась. Мгновенно. Как вода в песок. Ксюшина ладошка вспыхнула изнутри золотистым сиянием, потом погасла.

Дочь вскрикнула.

— Пап, что ты делаешь?

Ксюша открыла глаза, разбуженная моими действиями. Она посмотрела на меня. Карими, ясными, живыми глазами. Улыбнулась. Протянула ко мне ручки.

— Деда!

Я осторожно обнял её, чтобы не дёрнуть капельницу. Тёплая. Живая. Моя внучка.

Дочь плакала. Рыдала, зажимая рот ладонями, и смотрела на нас. А я сидел возле внучки и чувствовал, как правая рука, та, что держала свет, окончательно немеет. Холодеет. Умирает. Плата.

Врачи не поверили. Они сделали анализы. Томографию. Ещё одну. Потом собрали консилиум и три часа сидели в кабинете, перебирая снимки. Главный онколог вышел бледный, с трясущимися руками.

— Я не понимаю, — пробормотал он, глядя на дочь. — Метастазы исчезли. Все. Костный мозг чистый. Лимфоузлы в норме. Это… такого не бывает.

— Ремиссия? — спросила дочь.

— Не ремиссия. Полное исчезновение. Спонтанное. Я за тридцать лет практики видел это дважды. Но никогда так быстро.

Он ушёл, качая головой. Дочь бросилась ко мне, обняла, плакала в плечо. Жена звонила зятю, кричала в трубку от счастья.

А я потом сидел на больничном стуле, смотрел на Ксюшу, которая играла с плюшевым мишкой, и чувствовал, как правая рука висит плетью, холодная, мёртвая, чужая.

Через неделю я пошёл к врачу. Невролог осмотрел руку, постучал молоточком, проверил рефлексы. Нахмурился.

— Нарушение кровообращения. Серьёзное. Вы травмировали руку?

— Нет.

— Обморожение?

— Нет.

— Странно. Такое бывает после инфаркта, инсульта, но у вас сердце и сосуды в норме. Пропишу препараты, улучшающие кровоток.

Препараты не помогли. Рука осталась холодной. Я научился жить с ней. Правой рукой держал ложку, открывал двери, печатал на клавиатуре. Всё работало. Просто не чувствовалось.

Но хуже были ночи. Каждую ночь мне снилась вода. Чёрная, холодная, бездонная. Я стоял на берегу озера и смотрел на поверхность, и она звала меня. Не голосом. Не словами. Просто тянула, как магнитом, и я чувствовал, как что-то внутри меня откликается. Хочет вернуться.

Иногда я просыпался и обнаруживал, что стою у раковины в ванной. Правая рука опущена в воду. Холодная вода струится по пальцам, и я смотрю на своё отражение в зеркале и не узнаю себя.

Я теперь часть морока. Не так, как Люба. Не так глубоко. Но достаточно, чтобы помнить о нём всегда. Чтобы каждое лето, ближе к Купале, слышать далёкий шёпот. Чтобы видеть во сне белые глаза Хозяина и чувствовать, как он ждёт.

Но Ксюша жива. Ей три года, она бегает по квартире, смеётся, играет, растёт. Врачи называют её случай чудом. Жена верит в Бога. Дочь просто благодарна судьбе.

А я знаю правду. Я заплатил. Отдал свои годы. Отдал покой. Отдал правую руку. Отдал способность отпускать. И я бы заплатил снова. Без колебаний.

Потому что когда Ксюша обнимает меня своими маленькими ручками и целует в щёку, когда смотрит на меня своими карими глазами и говорит «люблю тебя, деда», я понимаю, что это, наверное, того стоило. Всего. До последней капли.

Конец