Кирилл видел это. Видел, как сгусток расползся, растёкся, перехлестнул через край алтаря. Как потёк по полу, заливая меловые круги, поглощая их. Как Крюгер упал на колени, хрипя, и кожа на его лице потемнела, пошла морщинами, словно за секунду проживая десятилетия.

Решетов выхватил браунинг. Бесполезный жест, он понимал это. Пуля бесполезна против того, что не имеет тела в привычном смысле. Но рука сработала автоматически, и тяжесть оружия в ладони вернула ощущение контроля.

Генератор взвыл, захлебнулся и заглох. Электричество погасло. Фонарь Решетова, единственный источник света, до этого выключенный на время, выхватывал из тьмы фрагменты кошмара.

Крюгер выглядел, обмякший, повисший на отростке, как тряпичная кукла. Лицо его превратилось в маску, обтянутую пергаментной кожей. Глаза ввалились, рот раскрылся в беззвучном крике. Тело стремительно теряло массу, одежда обвисала.

Сущность росла. Пожирая Крюгера, она уплотнялась, обретала объём. Отростки удлинялись, ощупывали пол, стены, стойки. Где они касались камня, тот чернел, крошился. Воздух сгущался, становился вязким, трудным для дыхания. И холод. Чудовищный, запредельный, от которого суставы деревенели. А потом исчез звук.

Нет, он не стих, не заглох, а просто исчез. Абсолютная, звенящая глухота. Кирилл открыл рот, попытался крикнуть, но не услышал собственного голоса. Дыхание, сердце, шорох одежды, всё пропало. Мир стал глухим.

Тьма повернулась к нему. У неё не имелось глаз, не было лица, не существовало ничего, на чём мог бы зафиксироваться взгляд. Но Решетов с абсолютной, ледяной ясностью ощутил на себе внимание. Огромное, древнее, нечеловеческое. Его рассматривали, оценивали, прикидывали.

Каждая клетка тела кричала: беги. Развернись, беги вверх по лестнице, прочь из подвала, из замка, подальше от этой мерзости. Инстинкт выживания, заложенный миллионами лет эволюции, вопил на одной ноте.

Но Кирилл не побежал. Он стоял, прижавшись спиной к стене коридора, и дышал. Медленно, через нос, считая выдохи. Один. Два. Три. Тело слушалось, хотя пальцы на рукоятке браунинга побелели от напряжения. Лицо оставалось неподвижным, тем самым лицом без выражения, которое носил Карл Ренке и которое Кирилл Решетов выработал годами подпольной работы. Нет паники. Есть задача.

Сущность медленно ползла к двери. Тело Крюгера, высосанное, иссохшее, отвалилось от неё и рухнуло на пол с сухим стуком. То, что осталось, напоминало мумию. Чёрная, скрюченная, с оскаленным ртом.

«Что делать? Бежать? Но а если эта тварь сможет выбраться из подвала, из замка?»

Если разорвать связь между кровью и мелом, между плотью создателя и вызванной им мерзостью, то якорь исчезнет. Тварь потеряет опору в этом мире.

Мужчина попятился от двери лаборатории, чувствуя собственное безумное сердцебиение, хотя лицо оставалось бесстрастной маской Карла Ренке. Сущность ползла к выходу медленно, будто нащупывая дорогу в непривычной среде, подобно глубоководной твари, вытащенной на поверхность. Отростки перемещались по камню, оставляя после себя чёрные, влажные следы, от которых твёрдый материал осыпался, превращаясь в труху. Кирилл развернулся и побежал по коридору назад, к подсобке.

Шагов своих он не слышал. Вообще ничего не слышал, так как мир погрузился в абсолютную, звенящую глухоту, какую испытывают ныряльщики на большой глубине, когда давление воды сжимает барабанные перепонки до предела. Беззвучие было полным, тотальным, пугающим своей неестественностью.

Подсобка встретила его стеллажами вдоль стен, заваленными канистрами, мотками проволоки, инструментами, которым не находилось применения. Кирилл вспомнил, что видел здесь запасную канистру с соляркой для генератора, и схватил её обеими руками. Тяжёлая, литров на пять, может, больше. Металл холодный. Он развернулся, готовясь бежать обратно, и замер.

Сущность частично заполняла коридор. Она больше не ползла, а текла, расползалась по стенам и потолку, словно чернильное пятно на промокашке, только в трёх измерениях. Чёрная, мокрая, лоснящаяся поверхность переливалась в тусклом свете фонаря, который Решетов ухитрился не выронить. Тварь двигалась не так, как двигаются живые существа. У неё не было конечностей в привычном понимании, не было головы, не было глаз. Она просто перетекала, просачивалась, заполняла пространство, как вода заполняет опрокинутый сосуд, подчиняясь каким-то своим, нечеловеческим законам физики. И там, где она проходила, камень чернел, покрывался сетью трещин, крошился. Воздух сгущался, становился вязким, густым, словно желе, каждый вдох требовал усилий, лёгкие работали с натугой.

И в этой колышущейся черноте, на одно леденящее кровь мгновение, проступили лица. Не целые, а фрагменты. Перекошенный в беззвучном крике рот, выпученный, остекленевший глаз, дрожащий старческий подбородок. Лица лейтенанта, фельдфебеля, пропавших гражданских, предыдущих гостей доктора Крюгера, проступали из маслянистой поверхности, словно утопленники, пытающиеся вырваться из толщи тёмной воды. Их сознания были растворены в этой мерзости, но не уничтожены. Они беззвучно кричали, и Решетов с ужасом осознал, что их синие, мёртвые губы выговаривают одно и то же слово.

— Холод… — читалось по ним. — Холод…

Мужчина стоял, прижимая канистру к груди, и понимал, что между ним и лабораторией теперь стена живой тьмы. Пройти через неё означало прикоснуться к этой мерзости. А прикосновение, он своими глазами видел, что случилось с Крюгером, как старик за считанные секунды превратился в иссохшую мумию, словно сущность выпила из него не только кровь, но и само время, все прожитые годы разом.

Но круги, якорь, который удерживал тварь в этом мире, они в лаборатории. За этой стеной.

Решетов переложил канистру вместе с фонарём в левую руку, правой нащупал в кармане пиджака рукоять браунинга. Плоский, удобно лежащий в ладони, надёжный. Он прицелился в ближайший отросток, торчащий из чёрной массы, и выстрелил. Звука выстрела мужчина не услышал, но отдачу ощутил всем телом, привычное, успокаивающий толчок в запястье. Пуля прошла сквозь тёмную субстанцию, как сквозь воду, даже не замедлившись, и выбила из стены фонтанчик каменной крошки. Сущность дёрнулась. Не от боли, так как боль предполагает нервную систему, а у этой твари её не было. Она дёрнулась от удивления, если такое слово вообще применимо к чему-то настолько чуждому. Отростки замерли на мгновение, словно тварь задумалась, пытаясь понять, что это такое пролетело сквозь её плоть.

Этого мгновения хватило. Кирилл рванулся вперёд, прижимаясь спиной к стене, протискиваясь мимо тёмной массы. Он чувствовал на лице влажный холод, от которого кожа мгновенно онемела, будто её окунули в жидкий азот. Один из отростков вяло мазнул по плечу. Ткань пиджака зашипела, потемнела, и Кирилл почувствовал, как холод прожигает насквозь, добирается до кости. Плечо мгновенно онемело, рука едва слушалась.

«Проклятие! Что я делаю?»

Он ввалился в лабораторию, спотыкаясь, едва удерживая равновесие. Алтарь перед ним, массивный каменный блок с оплавленными краями. Медная рама над ним покосилась, обвисла, электроды погасли. Меловые круги на полу размазаны, но всё ещё различимы, белые линии на сером камне, образующие сложный геометрический узор, в котором угадывались отголоски каббалистических печатей и тибетских мандал. Тёмные пятна крови Крюгера, впитавшиеся в поры камня за долгие месяцы ритуалов, образовывали второй, внутренний круг, более тёмный, почти чёрный. Это якорь, центр связи между мирами. Тварь питалась этой кровью, держалась за неё, как утопающий за соломинку.

Решетов опустился на колени, поставил канистру на пол, открутил крышку. Руки дрожали, но он заставил их слушаться. Профессиональная выучка, годы тренировок, умение действовать хладнокровно, когда каждая клетка тела вопит от ужаса.

Маслянистая солярка хлынула из горловины, растеклась по камню, залила меловые линии и кровяные разводы. Запах нефтепродуктов на мгновение перебил вонь серы и гнили. Кирилл вылил половину канистры на круги, потом повернулся и облил деревянные ящики у стены, кучу промасленных тряпок в углу, обугленный корпус генератора.

«Если не получится, то я не смогу выйти из помещения, — подумал он. — Тварь просто не выпустит».

Он достал из кармана спички, чиркнул. Крохотный язычок пламени вспыхнул в темноте, жёлтый, живой, обнадёживающий. Потом бросил спичку на залитый соляркой пол.

Огонь вспыхнул с глухим утробным хлопком. Пламя побежало по кругу, голодными языками лизнуло алтарь, взметнулось к потолку. Жар ударил в лицо, нестерпимый после ледяного холода, исходившего от сущности. Меловые линии почернели, задымились, затрещали. Камень под ними начал крошиться от резкого перепада температур, трещины побежали во все стороны, словно паутина. Кровь Крюгера, впитавшаяся в поры камня, выгорала, превращаясь в едкий чёрный дым и копоть, поднимающуюся к сводчатому потолку.

Звук вернулся. Он обрушился на Решетова, как цунами, оглушающий, всепоглощающий. Вой. Низкий, вибрирующий на грани слышимости и ультразвука, раздирающий барабанные перепонки, заставляющий резонировать каждую кость в теле. Кирилл пошатнулся, схватился обеими руками за край алтаря, пытаясь удержаться на ногах. Камень под пальцами был горячим, почти обжигающим.

Демоническая сущность за его спиной метнулась обратно в лабораторию, к горящим кругам. Отростки забились в конвульсиях, заскребли по каменному полу, по тому самому месту, где огонь пожирал последние следы крови, уничтожая якорь, связывающий тварь с этим миром.

Решетов поспешно отступил к стене, зажав рот и нос рукавом пиджака. Дым ел глаза, слёзы текли по щекам, жар становился невыносимым. Пламя расползалось по лаборатории, жадно хватаясь за всё, что могло гореть, за деревянные ящики с реактивами, за прорезиненную изоляцию проводов, за промасленные тряпки, за старые журналы, сложенные стопкой у стеллажа. Огонь ревел, словно живое существо, пробудившееся от долгого сна и радующееся свободе.

Сущность корчилась в центре лаборатории, в эпицентре огненного кольца. Отростки втягивались обратно в основную массу, поверхность пузырилась, покрывалась язвами, из которых сочилась чёрная жидкость, густая и вязкая, как смола. Запах усилился, стал почти физически осязаемым, гниль и сера смешались с вонью горелой плоти, хотя у твари не было плоти в человеческом понимании. Она металась между горящими кругами и выходом из лаборатории, будто до конца не могла решить, что важнее, якорь, который удерживал её в этом мире, или бегство от огня, который пожирал этот якорь.

Огонь добрался до центрального круга, до самого большого кровяного пятна, того места, где Крюгер раз за разом капал собственной кровью, укрепляя связь. Камень не просто зашипел и задымился, а он лопнул с сухим треском, раскололся надвое, обнажив тёмную пустоту под полом, из которой, должно быть, старый безумец и вытащил эту демоническую мерзость.

Из трещины ударила волна жара, первого настоящего тепла за всю эту ледяную ночь, и сущность, оставшуюся без опоры, без якоря, без единственной нитки, связывающей её с материальным миром, начало затягивать обратно в разлом.

Она сопротивлялась. Отростки вцепились в края медных стоек, в алтарь, в выступы каменной кладки. Основная масса тянулась вниз, в трещину, точно невидимая рука хватала её и тащила в бездну, но часть твари ещё оставалась в лаборатории, судорожно цепляясь за этот мир. Кирилл видел, как под давлением отростков стойки гнутся, ржавеют, рассыпаются трухой за считанные секунды.

Медь окислялась, покрывалась зелёным налётом, чернела, крошилась. Сталь ржавела, превращаясь в бурый порошок. Камень старел, также покрывался трещинами. Всё, к чему прикасалась сущность, проживало ускоренную жизнь от рождения до смерти, минуя всё, что между ними, и превращалось в прах.

Но прежде чем рассыпаться, материя на миг переживала чудовищные метаморфозы. Из потемневших медных стоек, будто нарывы, лезли омерзительные, похожие на бледные поганки наросты. По камню ползли мокрые, пульсирующие лишайники мертвенного, серо-зелёного оттенка. Это была больная, торопливая, неестественная жизнь, порождённая аурой демона, жизнь, которая не могла существовать в нашем мире и потому в следующую же секунду обращалась в зловонный прах.

Демон потянулся к тому, что осталось от Крюгера. Мумифицированное тело старика лежало у подножия алтаря, скрюченное, почерневшее, с оскаленным ртом и ввалившимися глазницами. Последняя связь между сущностью и этим миром. Плоть и кровь создателя, того, кто произнёс заклинания, начертал круги, пролил первую каплю крови на камень и открыл врата.

Решетов понял, что нужно делать. Он, не давая себе времени на колебания, шагнул вперёд, к телу Крюгера, но останавливаться и прикасаться к этой иссохшей, мертвенной плоти не стал. Даже сейчас, когда каждая секунда на счету, инстинктивное отвращение оказалось сильнее. Кирилл упёрся ботинком в бок мумии и толкнул. Рёбра хрустнули, провалились внутрь, словно картонная коробка. Тело качнулось, покатилось к краю трещины. Решетов пнул ещё раз, сильнее, и останки Крюгера свалились в разлом, рассыпаясь на куски на лету. Череп отделился от позвоночника, руки отвалились, кости рассыпались.

И сущность хлынула следом. Все отростки разом оторвались от стен, от стоек, от всего, за что цеплялись, и тварь рухнула в трещину, утягиваемая вниз непреодолимой силой, обратно в ту темноту, откуда её вызвал безумный старик. Последний отросток, самый длинный, метнулся в сторону Решетова, будто пытаясь схватить, утащить за собой. Кирилл отшатнулся, но не успел. Влажная, ледяная плоть скользнула по его лицу, от виска до подбородка, оставляя за собой жгучий холодный след. Потом отросток исчез, втянутый в разлом вслед за основной массой.

Трещина схлопнулась. Камень сомкнулся с глухим ударом, от которого содрогнулся пол под ногами, посыпалась штукатурка с потолка. На том месте, где секунду назад зияла тёмная пустота, осталось лишь оплавленное, почерневшее пятно, слегка вогнутое, точно по нему прошлись раскалённым прессом.