Гул прекратился. Тишина, которая наступила, казалась оглушительной после воя сущности. Обычная, земная тишина, нарушаемая только потрескиванием разрастающегося пожара и собственным хриплым, надрывным дыханием. Решетов стоял, опершись о стену, и жадно глотал воздух, обжигающий лёгкие. Сердце колотилось, как паровой молот, в висках стучало, перед глазами плыли чёрные круги.

«Неужели это всё?»

Пламя разгоралось с каждой секундой. Деревянные балки под потолком задымились, затрещали, одна из них обвалилась, рухнув на пол в фонтане искр. Генератор в углу плавился, корпус лопнул, и из него потекла расплавленная резина, шипя и источая едкий чёрный дым. Дышать в лаборатории стало невозможно. Кирилл развернулся и, спотыкаясь, выбежал в коридор.

Огонь следовал за ним по пятам, пожирая подвальные помещения одно за другим. Решетов взбежал по каменной лестнице на первый этаж, зашагал к библиотеке. Там, на столе под лампой, лежали бумаги Крюгера. Он не мог оставить их здесь, эти записи стоили больше, чем некоторые операции. Москва должна знать, с чем столкнулась Германия. С чем может столкнуться весь мир, если эксперименты Крюгера не были единичным случаем безумия.

Кирилл подошёл к столу, смахнул со лба пот, смешанный с сажей, и принялся спешно пробегать глазами бумаги при свете керосиновой лампы. Дневники, исписанные мелким, убористым почерком. Чертежи аппаратуры. Формулы, в которых физика переплеталась с алхимией так тесно, что невозможно было провести грань.

Решетов нашёл то, что искал. Несколько страниц, озаглавленных «Проект Резонанс. Хтоническая сущность. Протокол связи и подчинения».

Он начал читать, пробегая глазами строки, фиксируя ключевые моменты. Крюгер писал, что опирался на труды средневековых алхимиков и чернокнижников, тех, кого официальная наука давно записала в шарлатаны. Особенно часто упоминался Корнелий Агриппа Неттесгеймский, живший в шестнадцатом веке, автор трактата «Оккультная философия», в котором описывались методы вызова и подчинения духов. Крюгер утверждал, что Агриппа был не мистиком, а практикующим физиком. Просто он использовал терминологию своего времени. То, что алхимики называли «духами стихий», на самом деле являлось автономными энергетическими структурами, сгустками первородного поля, пронизывающего вселенную.

Далее шла ссылка на Парацельса, швейцарского врача и алхимика, жившего в ту же эпоху. Парацельс описывал существ, которых называл «элементалями», духами земли, воды, огня и воздуха. Крюгер полагал, что Парацельс наблюдал те же самые сущности, что и он сам, только классифицировал их по-другому, опираясь на аристотелеву теорию четырёх стихий.

Но самым важным источником для Крюгера оказался трактат некоего Иоганна Тритемия, аббата из Шпонхайма, жившего на рубеже пятнадцатого и шестнадцатого веков. Тритемий написал книгу под названием «Стеганография», которая формально посвящалась криптографии, но, по мнению Крюгера, содержала зашифрованные инструкции по вызову и связыванию хтонических сущностей. Тритемий описывал метод, который называл «кровавой печатью», ритуал, в ходе которого маг использовал собственную кровь для создания постоянной связи с вызванным духом. Кровь, пролитая в определённой последовательности на определённые символы, создавала резонанс между волей мага и субстанцией духа, позволяя первому контролировать второго.

Крюгер модернизировал этот метод, добавив к нему наработки современной физики. Он создал электромагнитное поле высокой частоты, которое, по его теории, усиливало естественный резонанс между кровью и сущностью. Генератор, медные стойки, всё это служило для создания «клетки», физического контура, за пределы которого тварь не могла выйти, пока связь с кровью оставалась неразорванной.

В дневнике описывались первые эксперименты. Крюгер начинал с малого, с попыток вызвать так называемых «низших элементалей», слабых сущностей, едва осознающих себя. Постепенно он переходил к более сложным формам. Записи становились всё более сумбурными, почерк дрожащим. Крюгер описывал, как сущность сопротивлялась контролю, как она пыталась вырваться, как он с каждым разом был вынужден проливать всё больше крови, своей и чужой, чтобы удержать её. Последние записи датировались вчерашним днём. Крюгер писал, что чувствует, как связь слабеет, как тварь становится сильнее, а он сам слабее. Он боялся, что скоро не сможет контролировать её, но остановиться уже не мог. Сущность требовала крови. Всё больше крови.

Решетов медленно отложил листы в сторону, трогая онемевшее лицо после прикосновения демона, размышляя о последнем абзаце. Другие последуют за мной. Значит, Крюгер работал не один. Аненербе, это структура, десятки учёных, лабораторий, проектов, разбросанных по всему рейху. Кто-то курировал исследования старика, финансировал оборудование, присылал ассистентов или подопытных. Значит, есть люди, которые знают, чем занимался Крюгер. И которые попытаются повторить его эксперимент, учтя ошибки предшественника.

Москва должна знать об этом. Каждое слово, каждая формула, каждый чертёж.

Потом, будто очнувшись, вспомнив о пожаре в подвале, Кирилл сгрёб все бумаги в охапку, запихал во внутренний карман пиджака, а также взял в руки. Дневники, чертежи, даже разрозненные листы с набросками и заметками на полях. Всё, что могло представлять ценность. Всё это он запихает в саквояж и отправит по одному ему известному адресу.

Снизу, из подвала, доносился рёв пламени. Дым просачивался сквозь щели в полу, стелился под потолком библиотеки. Времени оставалось мало. Решетов поднялся на третий этаж, в гостевую комнату, забрал свой плащ, проверил, не оставил ли чего-нибудь. Протёр рукавом дверную ручку, спинку стула, край умывальника, стирая отпечатки пальцев. Профессиональная привычка, доведённая до автоматизма. После чего спустился вниз.

Ночь заканчивалась. Дождь прекратился несколько часов назад, тучи рассеялись, и на востоке, над вершинами елей, небо светлело, окрашиваясь в холодные серо-розовые тона. Воздух приятно пах мокрой землёй, хвоей и гарью. За спиной у Решетова замок горел, пламя вырывалось из окон первого и второго этажей, дым поднимался к бледнеющему небу чёрным столбом.

Кирилл пересёк вымощенный булыжником двор, нашёл ту самую тропинку, по которой поднялся сюда вчера вечером, и начал спускаться к шоссе. Грязь чавкала под ботинками, ветви хлестали по лицу, но он шёл быстро, не оглядываясь. Через пару минут мужчина уже добрался до того места, где оставил свой «Опель-Олимпию». Машина стояла на обочине, покрытая влагой от дождя, но невредимая.

Решетов, переодевшись в чистое прямо здесь же, приведя себя в порядок, сел за руль, бросил саквояж на заднее сиденье, завёл мотор. Тот ожил с первого раза, ровно заурчав. Кирилл включил фары, выехал на шоссе, повернул на юг, к швейцарской границе.

В зеркале заднего вида замок Крюгера пылал, как гигантский погребальный костёр. Пламя охватило уже все три этажа, крыша рухнула, осыпавшись внутрь в фонтане искр. Дым стелился над лесом, чёрный и густой. Через час, а может, меньше, из ближайшей деревни выйдут слуги, Эрнст и остальные, направятся к замку по накатанной тропе и увидят то, что осталось. Вызовут пожарных, но будет поздно. Потом приедет полиция, начнут искать хозяина и возможно гостя. Обугленные останки так и не найдут. А вот оплавленное оборудование, взорвавшийся генератор — это да. Заключат, что доктор фон Крюгер погиб при несчастном случае в ходе научных экспериментов. Местные жандармы на этом успокоятся. Но придут другие.

Придут люди из СС, из Аненербе, в чёрных мундирах с серебряными молниями на воротниках. Они будут рыться в пепле неделями, допрашивать каждого жителя деревни, поднимут все архивы, все записи телефонных разговоров Крюгера за последний год. Будут искать его записи, оборудование, результаты экспериментов. Но ничего не найдут. Записи едут в Москву. Оборудование расплавилось в пожаре. Результаты сгорели вместе с лабораторией.

Но это не означало, что угроза исчезла. Крюгер писал: «Другие последуют за мной». Значит, где-то в рейхе, в других лабораториях, в других подвалах, работают иные безумцы, вызывающие других тварей из тьмы. И рано или поздно кто-то из них добьётся успеха. Научится контролировать сущность, не став её жертвой. И тогда…

Решетов не стал додумывать эту мысль. Он сосредоточился на дороге. Серпантин петлял между холмами, асфальт блестел от ночной влаги. Лес отступал, уступая место пастбищам и виноградникам. Первые лучи солнца пробились сквозь рассеивающиеся тучи, бледные и холодные, окрасив небо в жемчужно-серый цвет. Туман стелился по низинам, цепляясь за кусты и изгороди.

До швейцарской границы оставалось чуть больше двадцати километров. Решетов вёл машину спокойно, не превышая скорости, держась правой стороны. Обычный немецкий учёный-инспектор, возвращающийся из командировки. Документы безупречны. Легенда выдержит любую проверку.

Он подъехал к пограничному переходу ровно в семь двадцать утра. Шлагбаум, окрашенный в чёрно-белые полосы, будка, рядом с которой стоял пограничник в серо-зелёной форме с красной нарукавной повязкой. Молодой, лет двадцати пяти, с аккуратно подстриженными светлыми волосами.

Кирилл остановил машину, заглушил мотор, опустил стекло. Достал из внутреннего кармана документы, протянул пограничнику. Лицо его оставалось бесстрастным, усталым лицом человека, который ехал всю ночь и мечтает только о горячем кофе и чистой постели.

— Доброе утро, — произнёс он ровным голосом, с лёгким ганноверским акцентом. — Доктор Карл Ренке. Еду в Базель, научная конференция.

Пограничник взял документы, неторопливо полистал. Посмотрел на лицо Кирилла. Задержал взгляд на секунду дольше, чем требовалось. Решетов почувствовал, как напряглись мышцы, но лицо осталось неподвижным.

— Всю ночь в дороге, герр доктор? — спросил пограничник, возвращая документы.

— Да. Выехал из Фрайбурга вчера вечером. Хотел доехать затемно, но дождь задержал.

— Понимаю, — кивнул пограничник. — Дороги размыло. Ну что же, тогда удачной поездки.

Он отступил, махнул рукой напарнику в будке. Шлагбаум медленно поднялся. Кирилл тронулся с места, проехал границу. Швейцарская сторона, ещё одна проверка, ещё более формальная. Полицейский в тёмно-синей форме бегло просмотрел паспорт, поставил въездной штамп, вернул.

— Willkommen in der Schweiz.

Решетов кивнул, завёл мотор, поехал дальше.

Базель встретил его утренней прохладой и запахом свежеиспечённого хлеба из пекарен. Улицы были почти пусты, только редкие прохожие спешили на работу, поднимая воротники пальто от пронизывающего ветра с Рейна. Кирилл остановился у первого же почтового отделения, вошёл внутрь, где за стойкой дремал пожилой служащий в очках на верёвочке.

Решетов взял бланк открытки, написал адрес в Берне. Подставной, за которым стоял связной советской резидентуры. Текст короткий, три слова на немецком, безобидные для постороннего глаза, но означавшие для посвящённого: срочная встреча, важная информация, немедленно. Опустил открытку в ящик, вышел обратно на улицу.

Потом доехал до гостиницы «Три короля» на набережной Рейна, одной из лучших в городе, где останавливались дипломаты и состоятельные путешественники. Снял номер на третьем этаже с видом на реку. Поднялся по лестнице, застеленной красной ковровой дорожкой, открыл дверь ключом, тяжёлым и старомодным, вошёл внутрь и заперся за собой на замок и цепочку.

Комната оказалась просторной, светлой, с высокими окнами и тяжёлыми портьерами цвета бордо. Кровать с белоснежным бельём, комод, платяной шкаф из тёмного ореха, умывальник с мраморной столешницей. Кирилл сбросил саквояж на пол, снял пиджак, рубашку, подошёл к зеркалу над умывальником.

Из отражения на него смотрел Карл Ренке. Бледное, гладко выбритое лицо, светлые волосы, зачёсанные назад, усталые глаза. Обычный немецкий интеллигент средних лет. Кирилл наклонился ближе к зеркалу, всматриваясь в своё лицо. Всё нормально. Никаких следов. Никаких отметин.

Он умылся холодной водой, вытерся жёстким полотенцем, а потом лёг на кровать поверх покрывала. Закрыл глаза. Тело просило отдыха, но сознание не отпускало. Перед внутренним взором снова и снова проплывали картины ночи: горящая лаборатория, корчащаяся тварь, иссохшее тело Крюгера, рассыпающееся в прах.

«Другие последуют за мной».

Решетов открыл глаза, посмотрел в потолок. Где-то там, в Германии, в недрах СС, кто-то читает отчёты Крюгера. Кто-то планирует новые эксперименты, основываясь на его ошибках. Кто-то готовится открыть врата снова, шире, надёжнее. А в Москве должны знать об этом. Каждую деталь. Каждое слово из дневников старика.

Кирилл лежал, глядя в потолок. Перед глазами всё ещё плыли чёрные щупальца и горящие круги, но разум уже работал иначе, холодно, аналитически, как его учили. Ведь где-то в сейфе московского начальства лежали карты Европы, исчерченные стрелками вероятных ударов. Польша пала. Франция и Англия медлили за линией Мажино, не понимая, что имеют дело с силой иного порядка. Не мистической, а вполне земной, собранной из стали, пропаганды и миллионов вымуштрованных тел. Той самой «коллективной волей», о которой с таким восторгом говорил покойный Крюгер. И эта сила уже набирала обороты. Пройдёт полгода, и она обрушится на Европу, сметая границы, как карточные домики. На этом фоне ночной демон, едва не вырвавшийся из подвала, казался сущей мелочью. Древний ужас, выползший из тьмы веков, мерк перед тем ужасом, который человек готов сотворить собственными руками.