— Вы верите в магию, герр доктор?

Кирилл чуть приподнял бровь.

— Я верю в физику, — отрезал Крюгер. — Магия, это физика, которую ещё не формализовали. Древние называли демонами то, что мы сегодня можем описать как… как автономные энергетические структуры. Сгущения первородного поля. Они существуют, доктор Ренке. Я знаю, потому что работал с ними.

Повисла тишина. Огонь потрескивал в камине. За окнами стучал дождь. И под всем этим, едва уловимый низкочастотный гул, от которого тонко ныло в висках, как на погоду.

— Работали с ними? — переспросил Кирилл ровным голосом.

Крюгер запнулся, словно сказал больше, чем собирался. Отпил вина, поставил бокал. Пальцы дрожали.

— Это долгая история, — проговорил он тише. — И не для светской беседы. Скажите лучше, доктор Ренке, вы бывали на Востоке?

Переход казался резким, но Кирилл уловил логику. Крюгер прощупывал его, искал единомышленника. Или хотя бы человека, способного понять.

— Бывал, — ответил Решетов. — В прошлом году я участвовал в экспедиции в Тибет. По линии Имперской палаты. Каталогизация культовых предметов.

Он произнёс это спокойно, не меняя выражения лица. Светловолосый, гладко выбритый, с аккуратным пробором назад, Карл Ренке выглядел именно так, как должен выглядеть немецкий чиновник, человек без лишних эмоций, без лишних вопросов. Но за этим лицом находился Кирилл Решетов, капитан Разведывательного управления Генерального штаба Красной Армии, агент «Грач», прятавший воспоминания, к которым старался не возвращаться.

Тибет. Экспедиция Бранда. Официально, зоологическая и этнографическая миссия. Неофициально, поиск Шамбалы. Решетов присоединился к группе по заданию Москвы, прикрываясь ролью специалиста по буддийскому искусству. Немцы искали мифический источник арийской силы. Но вот нашли кое-что другое. Кирилл помнил каменные коридоры, уходящие в глубь горы, воздух, который звенел и вибрировал, словно натянутая струна, и свет, которого не должно существовать на такой глубине. Они нашли Шамбалу. Или Шамбала нашла их. Об этом знали только его куратор и начальство в Москве. Больше никто. И он предпочитал, чтобы так оставалось.

— Тибет! — оживился мужчина. — Вы участвовали в экспедиции Шефера?

— В экспедиции Бранда. Но к моему огромному сожалению, я не могу обсуждать подробности.

Кирилл чуть качнул головой, как бы с сожалением.

— Конечно, конечно. Но скажите хотя бы… вы видели что-нибудь… необъяснимое?

— Горы, — ответил Решетов. — Много гор.

Крюгер засмеялся, но смех вышел натужный, сухой.

— Вы осторожный человек, доктор Ренке. Это хорошо. Осторожность сохраняет жизнь. Но иногда она мешает видеть.

— А неосторожность мешает жить, — заметил Кирилл.

Хозяин замолчал, глядя на свои израненные руки. Потом тихо, будто самому себе, проговорил:

— Знаете, что самое сложное в моей работе? Нет, не формулы. Не аппаратура. Не поиск энергии. Самое сложное, это контроль. Древние называли это подчинением демонов. По сути, это биорезонанс. Настройка собственного сознания на частоту сущности. Но сущность… она не пассивна. Она отвечает. Сопротивляется. Пытается подчинить тебя. И если ты хоть на мгновение ослабишь хватку…

Он не договорил, встряхнул головой.

— Простите. Вино развязывает язык. Вам, вероятно, это кажется бредом старого затворника.

— Нисколько, — мягко ответил Кирилл. — Продолжайте. Мне интересно.

— Нет, довольно на сегодня, — решительно поднялся Крюгер. — Вы устали, я устал. Позвольте показать вам комнату.

Он достал карманные часы, щёлкнул крышкой. Посмотрел на циферблат, и Кирилл заметил, как напряглись мышцы. Половина одиннадцатого.

Они вышли из столовой, поднялись по каменной винтовой лестнице на третий этаж. Коридор был узкий, с низким сводчатым потолком. Электрические лампы здесь не горели, поэтому Крюгер нёс керосиновую лампу. Тени прыгали по стенам, уродуя пропорции.

— Вот ваша комната, — толкнул он тяжёлую дверь. — Постельное бельё свежее. Камин я попрошу…

Крюгер осёкся, вспомнив, что слуга ушёл.

— Впрочем, я сам разведу огонь.

Мужчина прошёл к камину, присел, начал складывать дрова. Руки дрожали сильнее, чем за ужином. Спичка сломалась, вторая тоже.

— Позвольте, — взял у него коробок Кирилл, чиркнул, поднёс пламя к бересте.

Огонь схватился, загудел в трубе.

— Благодарю, — Крюгер выпрямился. — Если вам понадобится что-нибудь ночью, я в лаборатории. Нижние ярусы. Но прошу вас… не спускайтесь вниз без необходимой надобности. Там опасно. Химикаты, оборудование, высокое напряжение. Не хотелось бы, чтобы гость пострадал.

— Разумеется.

— Тогда, спокойной ночи, доктор Ренке.

— Спокойной ночи.

Крюгер вышел, прикрыв дверь. Шаги его удалялись, потом стихли. Кирилл остался один.

Комната, в которую его поселили, оказалась небольшая. Узкая кровать с чугунной рамой, комод с мраморной столешницей, умывальник, платяной шкаф. Окно выходило во двор, но за стёклами царила сплошная чернота и стук дождя. На стене над кроватью висело распятие из тёмного дерева.

Решетов снял пиджак, повесил на спинку стула. Потом достал из внутреннего кармана плоский «браунинг» модели 1910, проверил магазин, семь патронов, дослал один в ствол, вернул на место. Расстегнул жилет, ослабил галстук. Сел на кровать.

Гул. Тот самый, низкочастотный, едва уловимый. Он пробивался снизу, из-под пола, из-под фундамента. Звук не столько слышался, а сколько ощущался давлением в ушах. Крюгер говорил про дизель-генератор. Возможно. Но Решетов знал, как звучат дизельные моторы. У них ровный, рыкающий ритм. А этот же гул плыл, менялся, то нарастая, то затухая. Словно дышал.

Кирилл лёг, закрыл глаза, заставляя себя расслабиться. Мышцы спины, шеи, ног отпускало медленно, по одной группе. Техника, которой его научили ещё в разведшколе. Спать в любых условиях, на полу, в поезде, под обстрелом. Тело помнило, выполняло команду. Сознание угасало.

Проснулся мужчина от холода, резкого, сквозного, пробирающего до костей. Кирилл открыл глаза. Камин ещё тлел, угли мерцали красным, но тепла от них не шло. Воздух в комнате загустел, стал ледяным. Решетов выдохнул и увидел пар. Белый, плотный, повисший в полутьме.

«Странно», — подумалось ему.

Он сел на кровати, посмотрел на часы. Без четверти два. Спал меньше трёх часов.

«Неужели ударили морозы?»

Холод не отступал. Температура продолжала падать. На оконном стекле поблёскивал иней, хотя на улице не могло быть ниже пяти-шести градусов тепла. В камине зашипело, и угли начали гаснуть, словно их заливала невидимая вода.

Кирилл встал, подошёл к двери. Приложил ладонь. Дерево ледяное, будто на морозе. Открыл.

Коридор. Тёмный. Тишина. Нет, даже не тишина. Тишина, это отсутствие какого-либо звука. А здесь звук присутствовал, тот самый гул, теперь заметно сильнее, ощутимее. Он давил на перепонки, вызывал тупую, ноющую боль.

Решетов накинул пиджак, проверил пистолет. Взял фонарь со стола, включил. Луч выхватил серые стены в пыльной паутине, каменный пол, чёрный провал лестницы.

Профессиональное чутьё, то самое, которое на языке разведки называлось «шестым чувством», а на деле было сплавом наблюдательности, опыта и нутряного, звериного инстинкта, это чутьё толкало его вниз. Замок скрывал что-то, что выходило за рамки обычной научной лаборатории. Крюгер работал не на Циглера, не на Имперскую палату. Его исследования, те самые «автономные энергетические структуры», контроль, биорезонанс, всё это пахло «Аненербе». Оккультным отделом СС. Проектами Гиммлера, Вирта, Вилигута. Людьми, которые искали сверхоружие в мифах и обрядах. Информация такого рода стоила дороже любых военных карт. Москва должна знать.

Кирилл спустился на второй этаж. Библиотека пуста, дверь открыта. Лампа на столе погашена. Мужчина заметил раскиданные по столу документы, но пока не стал к ним приближаться. Он прошёл дальше, на первый этаж. Здесь коридор раздваивался. Налево, парадная часть. Направо, служебное крыло.

Запах ударил, когда он свернул направо. Сера, тяжёлая, удушливая, и сладковатый смрад стоячей болотной воды. Кирилл поморщился, но продолжал идти. Луч фонаря скользил по стенам. Камень потемнел, покрылся влажным налётом. Под ногами хлюпало.

Он дошёл до двери, ведущей в подвал. Та оказалась тяжёлая, дубовая, окованная железом. Три замка. Верхний открыт, ригель выдвинут. Средний открыт. Нижний открыт. Дверь приоткрыта на ширину ладони. Из щели полз холод и гул.

Решетов потянул дверь на себя. Она поддалась с тихим скрипом. За ней начинались каменные ступени, крутые, истёртые, ведущие вниз. Свет мерцал на стенах, отражённый, слабый, желтоватый.

Кирилл начал спускаться. Двадцать ступеней. По обеим сторонам тянулись стены из грубого камня, покрытые плесенью и чем-то бурым, не то ржавчиной, не то засохшей кровью. Под потолком также тянулись толстые кабели в матерчатой оплётке, уходящие вглубь.

«Интересно, — подумал мужчина. — Любопытно, чем это он там занимается».

Внизу, коридор, узкий, сводчатый. Слева два помещения, двери распахнуты. Кирилл заглянул в первое. Каменная комната, пустая, если не считать металлических стеллажей вдоль стен. На стеллажах, канистры с маркировкой «H₂SO₄» и «HNO₃», стеклянные бутыли, мотки проволоки, инструменты.

Во второй комнате он остановился. На полу валялась одежда. Военная форма, серо-зелёная, офицерский китель с погонами лейтенанта вермахта. Рядом сапоги, портупея. Кирилл присел, поднял китель. Ткань изодрана, словно по ней прошлись когтями. Не звериными. Звериные когти рвут параллельными полосами. А эти же разрывы расходились веером, от центра к краям, будто что-то вцепилось и развело ткань в стороны. На подкладке темнели пятна, бурые, засохшие. Запёкшаяся кровь.

Решетов положил китель на место. Обыскал комнату. Нашёл ещё одну форму, на этот раз фельдфебельскую. Те же разрывы, та же кровь. И планшет, кожаный, с инициалами «W. H.» на клапане. Внутри пусто. Дальше, ещё куча различной одежды, но уже гражданской, как мужской, так и женской.

«Предыдущие гости доктора Крюгера. Или подопытные».

Кирилл почувствовал, как холод, тот самый, неестественный, пронизывающий, усилился. Дыхание облаком повисло в фонарном свете.

«Что здесь происходит?»

Взгляд скользнул дальше, ещё к одежде и ещё. Женское платье, обувь, мужские штаны и всё в засохших пятнах крови. Если прикинуть на глаз, всё это могло принадлежать семи разным людям.

Он медленно выпрямился и пошёл к концу коридора. Там, за поворотом, виднелась ещё одна дверь. Полуоткрытая. Вот из-за неё как раз лился неровный свет и доносился голос Крюгера, монотонный, ритмичный, на языке, который Кирилл не мог определить. Не латынь, не немецкий, не санскрит. Что-то более древнее, гортанное, со звуками, которые человеческое горло не должно производить.

Решетов подошёл к двери, прильнул к щели. Там оказалась лаборатория. Большая, вытянутая, с низким арочным потолком. Стены из грубого камня, пол был выложен плитами, на которых мелом нанесены круги, один в другом, с символами по окружностям. В углу громыхал генератор, дизельный, массивный, обвешанный проводами. От него тянулись кабели к медным стойкам, образующим прямоугольную раму над каменным алтарём в центре комнаты. Электроды на стойках потрескивали синими искрами.

Крюгер стоял перед алтарём, спиной к двери. Халат, тёмный, испачканный бурыми разводами. Руки подняты, ладони обращены вперёд. Левая рука перетянута жгутом выше локтя, а из надреза на предплечье ровной струйкой стекала кровь, падая в медную чашу на краю алтаря. Капли ударялись о металл с мерным стуком. Но не долетали до дна. На полпути они замирали, зависали в воздухе на долю секунды, а потом исчезали. Втягивались. Растворялись в чём-то, что висело над алтарём, внутри медной рамы.

Кирилл смотрел, и дыхание его стало тише. Тьма. Не тень, не отсутствие света, а субстанция. Сгусток, размером с человеческий торс, антрацитово-чёрный, с поверхностью, которая медленно двигалась, переливалась, словно нефть в невесомости. Она не поглощала свет и не отражала его. Она существовала в каком-то другом регистре, где свет не имел значения. Воздух вокруг неё дрожал, искажался, как над раскалённым камнем, но не от жара. От холода. Инеем покрылись стойки, электроды, край алтаря.

Она дышала. Вдох, расширение, пульсация, от которой дрожал воздух. Выдох, сжатие, и температура в комнате падала ещё на градус. С каждой каплей крови, которую она впитывала, сгусток уплотнялся, обретал контуры. Не форму, нет. Намёк на форму. Что-то длинное, изогнутое, с отростками, которые медленно шевелились, как щупальца морского существа. Поверхность влажная, лоснящаяся, словно покрытая слизью. Ни глаз, ни рта, ни конечностей. Масса. Живая, осязаемая, пульсирующая. Хтоническая плоть.

Крюгер перестал читать. Опустил руки. Голос его, хриплый, прерывающийся, зазвучал по-немецки:

— Ты слышишь меня, древний? Я кормлю тебя. Я даю тебе кровь и волю. Ты привязан к кругу. Ты привязан ко мне. Повинуйся.

Тьма не ответила. Она просто пульсировала. Вдох. Выдох. Вдох.

Мужчина шагнул вперёд, протянул правую руку к сгустку. Пальцы вошли в темноту. Он вскрикнул, тонко, сдавленно, но не отдёрнул руку. Тело его задрожало, на лбу выступил пот, мгновенно превращающийся в иней. Он шептал что-то, слишком тихо, неразборчиво.

А потом произошло нечто, отчего Кирилл непроизвольно отшатнулся от двери.

Сгусток дёрнулся. Расширился. Один из отростков метнулся вперёд и обвил запястье Крюгера. Старик вскрикнул, рванулся назад, но отросток держал. Его поверхность мокрая, блестящая, оставляла на коже чёрные разводы. Кожа под ними мгновенно темнела, сморщивалась.

Генератор в углу загрохотал, обороты подскочили. Стрелка вольтметра метнулась вправо, к красной зоне. Лампы на потолке вспыхнули, полопались. Искры посыпались дождём. Электроды на стойках также заискрились, дуга между ними побелела, потом с хлопком погасла. Поле, удерживавшее сущность, рухнуло.