Кровавая печать
Дождь начался на подъезде к Лёрраху и за полчаса превратился в сплошную стену воды. Дворники «Опель-Олимпии» метались по стеклу, размазывая потоки, не успевая их счищать. Кирилл сбросил скорость до двадцати километров в час и вцепился в руль обеими руками. Дорога петляла вдоль границы, стиснутая лесом с обеих сторон. Ели подступали к обочинам, а их нижние ветви скребли по крыше автомобиля на каждом повороте.
Ехать ночью по такой дороге не имело смысла. Решетов знал, что до Базеля остаётся около семидесяти километров, но в темноте, да под проливным дождём, на незнакомом серпантине можно было запросто слететь в кювет. А кювет здесь, судя по крутизне склонов, мог оказаться обрывом.
Кирилл остановил машину, заглушил мотор. Тишина навалилась сразу, нарушаемая только барабанной дробью капель по металлу. Он достал из бардачка карту, развернул на коленях, подсветив фонариком. Ближайшая деревня находилась в шести километрах к югу, но ответвление к ней он уже проехал. А возвращаться по грязи, когда видимость в десять метров, тоже, наверное, не лучшая затея.
Что же тогда делать? Ехать дальше, пока не достигнет границы или всё-таки найти свободное пространство и развернуться, вернувшись в деревню, надеясь на то, что там будет гостиница. Потому что местные жители без особого желания пускали чужаков на постой.
Мужчина поднял голову и увидел свет. Жёлтый, неяркий, мерцающий в разрывах дождя. Где-то наверху, на холме, за деревьями, горели окна. Решетов вгляделся. Контуры проступали смутно, но даже отсюда угадывались угловатые башни, массивная кладка, зубчатый карниз. Замок, каких вдоль Рейна десятки.
«Интересно, а если попытать счастье там?»
Кирилл сложил карту, сунул обратно, выключил фары. Проверил документы: удостоверение на имя Карла Ренке, доктора искусствоведения, визитная карточка с эмблемой Имперской палаты изобразительных искусств и личной подписью Адольфа Циглера. Президент Палаты не занимался рутинными инспекциями сам. Для этого существовали уполномоченные вроде Ренке, — но его имя действовало безотказно.
В провинции Циглера знали не по портретам в газетах, а по последствиям его приказов. Конфискация, донос, арест. Коллекционеры и хранители предпочитали не выяснять, насколько близко к президенту стоит предъявитель карточки. Достаточно было эмблемы, подписи и намёка на связь с человеком, которого боялась вся художественная Германия. На этом страхе легенда и держалась.
Решетов вышел из машины, поднял воротник плаща. Дождь обрушился на голову и плечи, холодный, тяжёлый. Он запер автомобиль, забрал из багажника небольшой кожаный саквояж и пошёл вдоль обочины, выискивая подъездную дорогу, то и дело поскальзываясь на грязи, чертыхаясь себе под нос.
«Да где же здесь можно пройти?»
Мужчина нашёл путь через триста метров. Узкая, заросшая тропа уходила вправо и вверх, петляя между стволами. На машине здесь было не проехать. Видимо, имелась и более широкая дорога, но искать ему её не хотелось. Кирилл свернул, зашагал, подсвечивая фонарём. Грязь чавкала под подошвами, ветви хлестали по лицу. Саквояж оттягивал руку.
«Проклятие. Ну и погодка. Мало того, что оказался в какой-то глуши, так ещё дождь шпарит и нет нормальной тропы».
Через минут пять лес расступился. Замок вырос перед ним, тёмный, грузный, вросший в скалу. Ближние окна первого этажа светились тёплым жёлтым светом. Из трубы над западным крылом валил дым. Двор, вымощенный крупным булыжником, поблёскивал лужами.
Решетов подошёл к парадной двери, дубовой, почерневшей от времени. Поднял бронзовое кольцо-молоток и ударил трижды. Звук разнёсся гулко, словно по пустой церкви.
Мужчина ждал около минуты. Потом за дверью зашаркали шаги, лязгнул засов, створка приоткрылась. На пороге стоял сутулый старик с седыми висячими усами и водянистыми глазами. Тёмный пиджак, заношенный до блеска, белая сорочка без галстука.
— Добрый вечер, — произнёс Кирилл по-немецки, выговаривая слова с мягким ганноверским акцентом, который шлифовал в языковой школе в Ленинграде, а потом доводил до естественности в Берлине. — Меня зовут доктор Карл Ренке. Я еду из Фрайбурга в Базель. Дорога размыта, дождь усиливается. Не могу ли я попросить ночлег до утра?
Старик смотрел на него, не мигая. Потом покосился на саквояж, на промокший плащ, на отполированные до блеска, а теперь заляпанные грязью ботинки.
— Подождите здесь, — буркнул он и скрылся в глубине коридора, оставив дверь приоткрытой.
Кирилл ждал. Он осмотрелся по сторонам, выхватывая взглядом мокрые деревья с потемневшими стволами. Также заметил вдали широкую дорогу, явно для автомобилей, которая убегала во мрак, петляя. Потом обернулся, больше не найдя ничего интересного, начиная изучать само помещение за дверью.
Из прихожей тянуло теплом, а ещё чем-то довольно неприятным. Решетов принюхался. Тяжёлый, стоячий запах, который он не сразу определил. Сера. Не резкая, как от спички, а плотная, застоявшаяся, будто из колодца. И ещё нечто болотное, гнилостное, перебивающее сухость каминного дыма.
Через минуту раздались шаги. На этот раз быстрые, чёткие. Из коридора появился высокий мужчина лет шестидесяти с лишним. Худой, с резкими чертами лица, изрезанного глубокими складками. Седые волосы гладко зачёсаны назад, обнажая высокий лоб. Глаза светло-голубые, но цепкие, въедливые. На нём сидел костюм-тройка из тёмно-серой шерсти, застёгнутый на все пуговицы.
— Доктор Ренке? — протянул он руку. — Франц фон Крюгер. Добро пожаловать.
Кирилл пожал руку, автоматически замечая каждую деталь. Хватка сильная, но пальцы холодные. На тыльной стороне ладони и на костяшках, глубокие порезы, свежие, с покрасневшими краями. Кожа вокруг них покрыта мелкими пузырями, характерными для химических ожогов. Решетов задержал рукопожатие ровно настолько, чтобы не выдать интереса, и отпустил.
— Благодарю за гостеприимство, герр доктор, — поблагодарил он. — Прошу извинить за поздний визит.
— Пустое. Я всё равно не ложусь рано.
Крюгер отступил, пропуская гостя внутрь.
— Эрнст, примите плащ и саквояж доктора Ренке. Приготовьте гостевую комнату на третьем этаже.
Старик-слуга взял мокрый плащ, принял саквояж. Кирилл остался в костюме, тёмно-синем, сшитом у хорошего берлинского портного. Пиджак промок только на плечах.
— Вы ужинали? — поинтересовался Крюгер.
— Перекусил на заправке под Фрайбургом, но это, признаться, сложно назвать ужином.
— Тогда прошу к столу. Эрнст уходит через час, но что-нибудь приготовить успеет.
— Ваш слуга не живёт здесь?
— Нет. Он приходит утром из деревни и уходит вечером. Как и кухарка, и садовник. Знаете ли, люди здесь суеверны.
Крюгер усмехнулся.
— Они не любят оставаться в замке на ночь.
— Суеверия?
— Старый дом, старые истории. Вы же знаете, как это бывает. В каждом замке свой призрак.
Они прошли по коридору с низкими сводами. Стены из серого тёсаного камня, кое-где покрытые потемневшими гобеленами. На стенах портреты в тяжёлых рамах: мужчины в жабо и кирасах, женщины с надменными лицами. Свет давали редкие электрические лампы под мутными плафонами, горевшие вполнакала.
Крюгер привёл его в столовую. Длинный стол из морёного дуба, камин с ещё живым огнём, свечи в бронзовых канделябрах. Окна закрыты тяжёлыми портьерами, сквозь которые днём не пробивался ни один луч. Кирилл сел на предложенный стул, положил руки на стол.
Вскоре Эрнст принёс поднос. Это была тарелка густого супа с копчёностями и картофелем, тёмный хлеб, масло, холодная говядина, нарезанная тонкими ломтями. Бутылка рейнского. Хозяин разлил вино, поднял бокал.
— За случайных путников.
— За гостеприимных хозяев, — отозвался Кирилл.
Выпили. Вино оказалось приличным, сухим, с лёгкой горчинкой. Решетов принялся за суп. Горячий, густой, с дымным привкусом копчёного мяса. Тело согревалось, напряжение отступало. Но только внешне. Внутри работал отлаженный механизм, фиксирующий каждую деталь, каждый жест, каждую паузу хозяина. Профессиональная привычка.
Крюгер ел мало, а больше пил. Левая рука, та, что с порезами, лежала на столе, и Кирилл заметил, что пальцы время от времени подрагивают, словно по ним пробегает судорога.
— Так вы из Фрайбурга, доктор Ренке? — спросил Крюгер, промокнув губы салфеткой.
— Проездом. Еду в Базель по делам Имперской палаты.
— Палаты… — покрутил бокал хозяин замка. — Вы работаете непосредственно с Циглером?
— Выполняю его личные поручения.
Кирилл отломил кусок хлеба.
— Инспекция частных собраний. Каталогизация. А иногда изъятие.
— Изъятие, — повторил мужчина, и губы его чуть дёрнулись. — Понимаю. Скажите, доктор, вам не кажется, что весь этот крестовый поход против дегенеративного искусства несколько чрезмерен?
«Осторожно, — подумал Решетов. — Провокация или искренность?»
— Я выполняю поручения, герр доктор, — ответил он ровно. — Оценка государственной политики выходит за рамки моих полномочий.
— Дипломатичный ответ, — усмехнулся Крюгер. — Не обижайтесь, я не ловлю вас на крамоле. Просто любопытно поговорить с человеком из столицы. Я живу здесь один, а новости до меня доходят обрывками и довольно запоздало.
— Какие именно новости вас интересуют?
— Любые. Что говорят в Берлине? Как настроения после Польши?
— Победоносные, разумеется, — откинулся на стуле Кирилл. — Кампания заняла чуть больше месяца. Генералы довольны. Фюрер доволен. Народ доволен.
— А Запад?
— Франция и Англия объявили войну, но не предприняли ничего существенного. Они сидят за линией Мажино и ждут. Журналисты уже называют это «странной войной».
— Sitzkrieg, — кивнул мужчина. — Сидячая война. Забавно. Объявили войну и сидят. Как будто надеются, что она сама рассосётся.
— Или выжидают момент.
— Возможно. Но я думаю, что они просто не верят в реальность происходящего. Для них война остаётся абстракцией. Они не понимают, что имеют дело с силой иного порядка.
— Вы имеете в виду вермахт?
— Я имею в виду волю. Коллективную, направленную, абсолютную. Нацию, сплочённую единым замыслом. Это редкое явление в истории. Обычно народы рыхлы, аморфны, и каждый тянет в свою сторону. Но иногда появляется человек или идея, которые превращают толпу в монолит. И тогда этот монолит способен крушить всё на своём пути.
— Звучит так, будто вы одобряете.
— Я учёный, доктор Ренке. Я наблюдаю и анализирую. Одобрение или осуждение не входят в мои профессиональные обязанности.
Он помолчал, глядя в бокал.
— Хотя, признаюсь, метод меня интересует больше, чем результат. Каким образом один человек может подчинить волю миллионов? Где тот рычаг, о котором мечтал Архимед?
— Пропаганда, — предложил Кирилл. — Экономика. Страх.
— Поверхностно, — отмахнулся Крюгер. — Пропаганда, это инструмент, а не причина. Экономика, это фон. Страх, это симптом. Настоящий механизм лежит глубже. На уровне, который современная наука едва начинает нащупывать.
Эрнст вошёл, убрал тарелки, поставил на стол блюдо с сыром и грушами. Поклонился.
— Я ухожу, герр доктор, — обратился он к Крюгеру. — Завтра в семь, как обычно.
— Хорошо, Эрнст. Ступай.
Старик ушёл. Через минуту где-то внизу хлопнула дверь. Потом тишина. Замок опустел.
Крюгер налил ещё вина. Кирилл заметил, что хозяин пьёт много, но пьянеет мало. Глаза оставались ясными, речь по-прежнему чёткой.
— Вы физик, герр доктор? — спросил Решетов.
— Физик и антрополог. Двойная специализация. Гёттинген, выпуск девятьсот шестого года.
— Серьёзная школа.
— Великая школа. Позже, уже после войны, я вернулся туда, чтобы слушать лекции Макса Борна, и работал с Дебаем. Потом ушёл в собственные исследования. Признаться, мне стало тесно в рамках академической физики. Слишком много ограничений, слишком мало дерзости.
— А какого рода исследования, если не секрет?
Крюгер откусил грушу, прожевал, вытер пальцы салфеткой.
— Биофизика. Влияние низкочастотных колебаний на живые организмы. Резонанс клеточных структур. Если угодно, физика воли.
— Физика воли, — повторил Кирилл с интонацией вежливого интереса. — Необычное сочетание.
— Но точное. Понимаете, доктор Ренке, вся западная наука последних трёх столетий занималась расчленением мира на элементы. Атомы, молекулы, клетки, волны. Мы прекрасно научились разбирать вселенную на части. Но мы забыли, как собрать её обратно. Мы не понимаем главного, что связывает материю и сознание. Что заставляет мёртвую материю породить мысль.
— И вы нашли ответ?
— Скажем так, что нашёл направление, — наклонился вперёд Крюгер. — Древние знали то, что мы утратили. Называли это разными именами. Греки говорили о «пневме», индусы о «пране», германцы о «вриле». Алхимики искали «квинтэссенцию». И всё это, попытки описать одно и то же, первородную энергию, пронизывающую мир. Силу, которая лежит в основании всего живого и неживого.
— Звучит скорее как метафизика, нежели физика.
— Потому что вы мыслите в старых категориях. Метафизика и физика разделены искусственно. Аристотель этого разделения не знал. Парацельс не знал. Ньютон, кстати, тоже. Вы в курсе, что Ньютон написал больше трактатов по алхимии, чем по механике?
— Слышал об этом.
— А Тесла? Его эксперименты с резонансными частотами выходили далеко за пределы электротехники. Он утверждал, что обнаружил способ воздействовать на саму ткань пространства. Его лабораторию в Колорадо-Спрингс закрыли не из-за нехватки денег. Нет. А её закрыли потому, что то, что он там делал, пугало даже его самого.
Кирилл молчал, давая Крюгеру говорить. Привычка разведчика. Чем меньше говоришь сам, тем больше рассказывает собеседник.
— А религия? — продолжал Крюгер, всё больше оживляясь. — Что такое молитва, как не попытка резонанса? Монахи, суфии, буддийские ламы, все они используют повторяющиеся формулы, ритмы, дыхательные техники. Зачем? Чтобы войти в определённое состояние сознания. Состояние, в котором грань между наблюдателем и наблюдаемым размывается. В котором воля начинает напрямую воздействовать на материю.