Денис посмотрел на своё запястье. На кровь. Его губы мелко задрожали.

— Я не хочу умирать как тот парень, — проговорил он. — С улыбкой. Не хочу.

— Не умрёшь, — сказал я. — Двигайся.

***

Минус четыреста. До встречной группы, если Колян успел её организовать, оставалось сто метров вертикали. Хотя, навряд ли. Мы выбрались из последнего колодца серии и оказались в широком горизонтальном гроте, низком, но просторном. Пол был покрыт обломками натёчной коры, хрустящей под ногами, как битое стекло.

Я прикинул. Из пяти обрезанных верёвок мы потеряли весь нижний маршрут. Даже если существа поднимались по голым стенам, а они поднимались, обрезка давала нам время, заставляя их искать путь в обход навески.

Времени хватило, чтобы остановиться и подумать.

— Дэн, — позвал я. — Ты можешь работать?

Он посмотрел на свои руки. Кровь проступала из-под жгута, стекала по пальцам. Тремор вернулся, мелкий, непрерывный. Но глаза пока живые, ясные. Стимулятор работал.

— Могу.

— Тогда слушай. Нам нужно их задержать. Не убить. Задержать. Что у нас есть?

Денис задумался. Мне нравилось, что он шевелит мозгами, а не сполз по стене в истерике. Парень крепче, чем казался.

— Репшнур. Метров двадцать, может, тридцать. Карабины, штук шесть свободных. Петли станционные. Крючья скальные, три штуки. И…

Он порылся в транспортнике.

— химические свечи. Четыре штуки. Двенадцатичасовые.

— Свечи им безразличны, — заметила Марина.

— Зато кислотные батарейки не безразличны, — ответил Денис.

Он вытащил из нагрудного кармана два аккумулятора от запасного налобника. Литиевые цилиндры, холодные и тяжёлые.

— Если замкнуть, они дадут короткое замыкание. Искра, хлопок, вибрация. Можно сделать обманку.

— Обманку?

— Они ловят вибрацию и тепло. Батарейка при коротком замыкании нагревается до сотни градусов за секунды и потом взрывается. Небольшой хлопок, но в закрытом пространстве это грохот. Они побегут на звук и на тепловой источник, а мы тем временем уйдём.

Я посмотрел на него.

— Лады. Делай.

Денис работал четыре минуты. Его пальцы, окровавленные и дрожащие, скручивали провода, зачищенные зубами, крепили батарейки к камню обрывком скотча из ремнабора, выкладывали конструкцию на полу грота, у входа в нижний колодец. Это была не ловушка, а приманка. Примитивная, кустарная, отчаянная.

— Запустится, когда я замкну вот эту проволоку, — пробормотал он, показывая на тонкий медный волосок, выведенный из конструкции. — Секунд десять до перегрева, потом ещё десять до хлопка.

— Хорошо. Уходим наверх.

Мы двинулись к следующему колодцу. Марина вела, я шёл за ней, придерживая Дениса за локоть. Илья и Артур замыкали.

На входе в колодец я оглянулся. Грот за нами тонул в темноте. Тихо. Никакого щёлканья.

— Может, мы оторвались, — предположил Артур, в голосе которого слышалась надежда.

Я не ответил. Марина не ответила. Илья не ответил. Денис молча замкнул проволоку и начал подъём.

Мы поднялись метров на пятнадцать, когда снизу донёсся звук. Не щёлканье, а скрежет. Множественный, скользящий, как если бы по каменному полу волочили десяток мокрых канатов одновременно. Не знаю даже почему у меня возникла такая ассоциация.

Потом раздался хлопок. Глухой, короткий, усиленный акустикой грота. За ним, мгновение тишины, и потом визг. Тот же стеклянный, инфразвуковой вой, только теперь от него, казалось, вибрировали стены колодца, и верёвка в моих руках дрожала, как струна.

— Лезем! — крикнул я.

И мы полезли.

***

Минус триста. Минус двести пятьдесят. Минус двести. Мы поднимались, обрезая за собой верёвки, лишая себя пути назад, но и лишая преследователей ходовых ориентиров. Не то чтобы им требовались верёвки. Они двигались по стенам. Но каждая обрезанная навеска заставляла их обходить пустые колодцы, и каждый обход давал нам минуты. По крайней мере, мне хотелось так думать, хотя я прекрасно понимал, что твари не могут мыслить, и им всё равно, есть ли верёвка или нет. А главное, гадины ориентировались по звуку.

Минут у Дениса становилось меньше. Стимулятор выдыхался. Кровь снова сочилась из прокола на запястье, жгут промок, и из-под него по руке тянулись тёмные ручейки. Его лицо приобрело восковой оттенок, губы посинели. Он поднимался на жумаре, но движения замедлились, стали вялыми, как у лунатика.

Илья поднимался рядом, на второй верёвке, страхуя. Его лицо, серое, с запавшими глазами, не выражало ничего. Профессиональная маска, за которой, я знал, плескалось отчаяние.

На перестёге у минус ста восьмидесяти Денис остановился. Его жумар застрял, кулачок заклинило на перехлёсте верёвки. Он дёрнул, без сил, без координации.

— Я разберусь, — сказал Илья, подбираясь к нему.

Денис повернул голову. Его зрачки опять сужались. Яд побеждал стимулятор.

— Илья Сергеевич, — вдруг произнёс он спокойно, ясно. — Отстегните мой жумар. Я слезу вниз.

— Нет.

— Они идут на вибрацию. Я буду создавать вибрацию. Внизу, в колодце. Стучать. Кричать. Они придут ко мне.

— Нет.

— Мне не больно. Совсем не больно. Мне хорошо.

Док схватил его за воротник. Притянул к себе. Их каски столкнулись.

— Ты, мля, гребаный недоделанный герой. Полезешь. Наверх. Понял?

Денис улыбнулся. Той же улыбкой, что на лице мёртвого парня в термальном зале. Блаженной, отрешённой, потусторонней.

— Не хочу. Тут хорошо.

Док ударил его. Открытой ладонью, по щеке. Звонко, резко. Голова Дениса мотнулась, каска лязгнула о камень.

— Двигайся! — рявкнул Илья.

Денис моргнул. Посмотрел на него. И заплакал. Беззвучно, просто слёзы потекли по грязным щекам. Но его руки снова нашли жумар, и он полез.

Мы подняли его на следующую полку. Илья перетянул жгут, вколол ещё одну дозу стимулятора. Последнюю.

— Кэп, — тихо проговорил он мне, когда Денис отвернулся. — Ещё час. Максимум полтора. Потом начнётся внутреннее кровотечение. Я ничего не смогу сделать.

Я посмотрел на часы. Минус сто семьдесят. До поверхности оставалось сто семьдесят метров вертикали и около четырёхсот горизонтали. Три-четыре часа нормального подъёма. Но проблема в том, что у нас не имелось трёх-четырёх часов.

— Мы понесём его, — сказал я, прекрасно осознавая все трудности.

— Как?

— Если надо, то на себе. Распределим вес. Привяжем к одному из нас ремнями. Второй страхует. Третий ведёт навеску.

— Это замедлит нас вдвое.

— А ты предлагаешь бросить его?

— Я этого не говорил.

— Тогда потащим.

Илья смотрел на меня долго. В его глазах промелькнуло что-то, что я не мог прочитать. Согласие, благодарность, или жалость. Ко мне.

Артур подошёл.

— Я понесу, — произнёс он.

Я посмотрел на него. Он стоял прямо, плечи развёрнуты, зубы сжаты. Не следа заносчивости, прежней бравады, игры. Человек, принявший решение. Очень тяжёлое решение.

— У меня сухой костюм, — продолжил он. — Его можно использовать как носилки, обвязать вокруг спины. Парнишка худой, так что я его вытяну.

— Ты устанешь раньше, чем…

— Я вытяну, — упрямо повторил он.

Я кивнул, не желая спорить, тратить время.

Мы привязали Дениса к спине Кронберга ремнями от транспортных мешков. Он почти не сопротивлялся. Его голова свесилась Артуру на плечо, глаза закрылись. Кровь с руки капала на пол мелкими, ровными каплями, как из неисправного крана.

Артур встал. Покачнулся под двойным весом. Выпрямился.

— Идём, — прокряхтел он.

— Идём.

***

Минус сто двадцать. Колодец семьдесят метров, самый глубокий из оставшихся. Навеска моя, свежая, утренняя. Верёвка-десятка, три промежуточных анкера, два перестёга. Я проверил верхнюю точку. Шлямбурный крюк в монолитном камне, вклеен на эпоксидку. Выдержит четыреста килограммов.

— Артур, ты первый. С Денисом. Марина страхует сверху.

Артур пристегнулся. Денис на его спине обвис мешком, голова покачивалась из стороны в сторону. Из уголка его рта стекала розоватая слюна. Кровь в слюне. Плохой знак. Внутреннее кровотечение начиналось.

Начался подъём. Жумар, кроль, педаль, нога. С двойным весом каждое движение давалось Кронбергу чудовищным усилием. Мышцы на его шее вздулись. Верёвка стонала под нагрузкой. Десять метров. Пятнадцать.

Снизу, из-за поворота меандра, послышалось щёлканье.

— Илья, наверх, — скомандовал я. — Я прикрою.

— Чем?

Хороший вопрос. Нож. Геологический молоток из транспортника. Три скальных крюка, оставшихся от Дениса.

— Найду чем. Лезь.

Док полез. Я остался один у подножия колодца. Включил фонарь на полную мощность и направил в сторону звука. Не потому, что свет мог их напугать. А потому, что мне нужно видеть.

Оно выползло из меандра. Медленно, как поток густой жидкости. Конечности перебирали по камню, присоски мягко чмокали при каждом шаге. Студенистое тело покачивалось между ними, и внутри, сквозь полупрозрачную оболочку, я различил тёмный, ритмично пульсирующий орган. Сердце? Желудок? Не знаю.

«Ну и урод», — пронеслось в голове.

За ним показалось второе существо. Поменьше. Или просто моложе.

Реснички передней твари направились в мою сторону. Оно остановилось метрах в десяти. Щёлканье прекратилось. Наступила тишина, в которой я слышал только капель, скрип верёвки под Артуром наверху и собственное дыхание.

Я сделал усилие. Медленно. Вдох через нос, четыре секунды. Задержка, четыре секунды. Выдох через рот, четыре секунды. Тактическое дыхание. Снизить пульс. Снизить температуру кожи. Стать камнем. Стать стеной. Стать ничем.

Существо качнулось вперёд. Одна конечность переступила, потом другая. Девять метров. Восемь. Семь.

Его реснички развернулись веером. Длинные, тонкие, как волосы, они медленно расправлялись, ощупывая воздух передо мной. Я чувствовал слабое движение, некий тёплый поток, который они создавали, колыша его навстречу себе, считывая температуру, химический состав, вибрацию.

Шесть метров. Пять. Я перестал дышать. Совсем. Закрыл рот. Но сердце колотилось в груди, и я был уверен, что эта тварь слышит каждый удар, чувствует каждую дрожь моих мышц. Реснички на её рыле подрагивали в такт моему пульсу. Между нами оставалось четыре метра, потом три. Я видел своё отражение в перламутровой поверхности её тела, искажённое, растянутое, как в кривом зеркале.

Существо внезапно прыгнуло. Я даже не успел заметить подготовку, не увидел напряжения конечностей. Просто мгновение назад оно стояло в трёх метрах, а в следующую долю секунды его студенистая масса уже летела на меня, выставив вперёд рыло с распущенными ресничками, которые превратились в подобие хищного венчика. Я действовал на рефлексах, на тех животных инстинктах, которые спелеология вбивает годами. Правая рука метнулась к плечевому ремню и сорвала рюкзак, одновременно с этим я выбросил его перед собой, как пожарный щит.

Удар. Тварь врезалась в рюкзак всей массой. Меня отшвырнуло назад. Спина ударилась о стену, каска лязгнула о камень, и перед глазами вспыхнули искры. Но рюкзак держал. Тридцатилитровый рюкзак из прочной кордуры, набитый железом, карабинами и молотком, спас мне жизнь. Реснички хлестнули по ткани, мгновенно найдя швы, пытаясь проникнуть сквозь нейлон к моим рукам. Я почувствовал, как одна из них скользнула по тыльной стороне ладони, влажная, горячая.

Левая рука уже сжимала нож. Не спелеологический перочинный, а нормальный, с фиксированным лезвием, который я всегда таскал на поясе. Я не думал, куда бить, так как у твари не было глаз, не было видимой головы. Я просто полоснул по ближайшей конечности, той, что пыталась обогнуть рюкзак справа.

Лезвие вошло в плоть с неожиданной лёгкостью. Студенистая оболочка разошлась под ножом, как перезрелый фрукт, и наружу хлынула жидкость. Не кровь. Густая, зеленоватая, пахнущая серой и ещё чем-то, отдалённо напоминающим муравьиную кислоту, она брызнула мне на комбинезон, на перчатки, на рюкзак. Существо издало звук. Высокий, вибрирующий, полный, как мне показалось, не боли, а скорее изумления. Оно не ожидало сопротивления. Оно не ожидало, что добыча может ранить.

Вторая конечность дёрнулась ко мне, обходя рюкзак слева. Я не успевал перехватить нож. Тогда я просто оттолкнул рюкзак вперёд, вкладывая в движение весь вес тела, и одновременно ударил ногой. Ботинок, тяжёлый, подкованный спелеологический ботинок сорок пятого размера, врезался в центральную массу твари. Ощущение было такое, словно я пнул тугой мешок с водой. Нога ушла вглубь студенистого тела на несколько сантиметров, и оболочка подалась, но не лопнула, а спружинила, отбросив существо назад.

Оно потеряло опору. Конечности, расставленные для атаки, не успели перегруппироваться. Тварь покачнулась, попыталась зацепиться за стену, но моя нога уже выбила её из равновесия. Она рухнула. Сначала за край уступа, а потом, переворачиваясь в воздухе, в темноту колодца. Я видел, как её студенистое тело мелькнуло в луче фонаря, беспомощное, растопырившее конечности, и исчезло внизу. Несколько секунд тишины, а потом глухой, влажный шлепок где-то на дне, метрах в семидесяти.

Сверху кричала Марина. Я не разбирал слов, только звук её голоса, сорванный, отчаянный. Я хотел крикнуть в ответ, что жив, что цел, но не мог отдышаться. Воздух вышибло из лёгких при ударе о стену, и теперь каждый вдох давался с трудом.

Второе существо, то, что поменьше, всё это время оставалось на месте. Оно стояло у входа в меандр, метрах в десяти, и не двигалось. Его реснички были направлены на меня, но оно не атаковало. Я видел, как подрагивают кончики его конечностей, как пульсирует тёмный орган внутри полупрозрачного тела. Оно ждало. Может быть, оценивало. Может быть, училось.

Я не сводил с него глаз. Правая рука снова нащупала нож, выпавший при ударе. Пальцы сомкнулись на рукояти, липкой от зеленоватой слизи. Я приготовился. Если эта тварь бросится, мне придётся встречать её без рюкзака, потому что тот улетел в колодец вместе с первой особью. Только нож и голые руки.