Секунды тянулись бесконечно. Капель. Дыхание. Шум верёвки наверху. Я слышал, как Артур продолжает подъём, как скрипят блоки, как Илья командует ему что-то. Марина перестала кричать, но я знал, что она там, наверху, смотрит вниз.

Существо качнулось. Я напрягся. Но оно качнулось не вперёд, а назад. Одна конечность отступила, потом другая. Реснички на его рыле медленно сложились, как лепестки цветка на ночь. Оно отступало. Медленно, плавно, не сводя с меня своего слепого рыла. Я видел, как его тело разворачивается, как конечности перегруппировываются, и вот оно уже движется обратно, в меандр, в темноту, вниз, к своим термальным озёрам.

Я не верил. Просто стоял, прижавшись спиной к стене, и смотрел, как тварь уходит. Она не боялась. Она, кажется, поняла. Поняла, что перед ней не просто жертва, а то, что перед ней хищник. Другой хищник, который кусается, который сопротивляется, который убивает. И это знание, этот опыт, оно уносило с собой, вниз, к своему миру, где не было света, не было дня и ночи, не было ничего, кроме вечной темноты и тепла земных глубин.

Щёлканье стихло. Я остался один. Совсем один, в тишине, которая казалась оглушительной после всего, что было. Руки дрожали. Ноги дрожали. Всё тело дрожало, и я позволил себе эту дрожь, потому что никто не видел. Я сполз по стене, сел на корточки, упёрся лбом в колени и просто дышал.

Сверху послышался шум спуска. Жумар щёлкал по верёвке быстро, торопливо, я слышал, как кто-то спускается, нарушая все правила безопасности, не перестёгиваясь, не думая о том, что верёвка может не выдержать рывка. Я знал, кто это. Знал ещё до того, как увидел рыжие волосы.

Марина спустилась. Не слезла, не сползла, а именно спустилась, на предельной скорости, с горящими глазами и белым, как известняк, лицом. Её ноги коснулись пола, и она отстегнула жумар, даже не глядя, и бросилась ко мне.

Я хотел что-то сказать. Что-то вроде «я в порядке» или «не надо было спускаться». Не успел. Она обхватила меня обеими руками, прижалась всем телом и замерла. Её пальцы вцепились мне в плечи, в шею, в каску, как будто она пыталась убедиться, что я цел, что я здесь, что я не исчез. Я почувствовал, как она дрожит. Не мелкой дрожью, а крупной, судорожной, которая сотрясала всё её тело от плеч до колен.

— Руслан, — прошептала она. — Руслан, пожалуйста. Пожалуйста, больше никогда. Никогда так не делай.

Она повторяла это снова и снова, как заклинание, уткнувшись лицом мне в плечо. Я чувствовал её дыхание, горячее, прерывистое, чувствовал, как слёзы катятся по её щекам и впитываются в ткань моего комбинезона. Марина никогда не плакала. За десять лет брака и пятнадцать лет знакомства я видел её слёзы дважды. На свадьбе и похоронах, когда мы потеряли ребёнка. Она была не из тех, кто плачет. Она была из тех, кто сжимает зубы и идёт дальше. И сейчас она плакала. Из-за меня.

Я обнял её в ответ. Медленно, осторожно, будто боялся сломать. Мои руки, всё ещё липкие от слизи твари, обхватили её спину, прижали к себе. Я чувствовал её позвоночник под тканью комбинезона, острые лопатки, напряжённые мышцы. И сейчас, в этот момент, она была самым живым, самым настоящим, что я когда-либо держал в руках. И все остальные проблемы, наши разногласия, сейчас казались сущей мелочью.

— Тихо, — пробормотал я. — Тихо, Мариш. Я здесь. Всё нормально. Я здесь.

Она отстранилась. Посмотрела мне в глаза. Лицо её было мокрым, красным, измазанным глиной. Никогда, ни в одной из наших экспедиций, ни в одном из наших спусков я не видел её такой. Она всегда была сильной. Всегда. Даже когда было страшно, даже когда мы оба знали, что можем не вернуться, жена держала лицо. А в последнее время вела себя ещё и довольно холодно по отношению ко мне. Но сейчас она смотрела на меня и не пыталась ничего держать.

— Я думала, всё! — воскликнула она. — Я думала, оно тебя убило, ты, чёртов дурак!

— Нет, — ответил я. — Оно попробовало. И не вышло.

Она всхлипнула. И улыбнулась. Это была слабая, кривая улыбка, но она была.

— Дурак, — повторила она. — Какой же ты дурак. Зачем ты полез замыкающим? Почему не Док?

— Потому что я командир.

— Нет. Ты мой муж.

Я не нашёлся с ответом. Просто прижал её к себе ещё раз и держал, пока её дыхание не выровнялось, пока дрожь не утихла, пока она не отстранилась сама и не вытерла лицо рукавом.

— Ладно, — произнесла она уже другим, собранным голосом. — Надо идти. Денис плох.

Я кивнул. Мы поднялись. Марина полезла первой, я за ней. Когда я последний раз оглянулся, меандр был пуст. Ни щёлканья, ни скольжения, ни ресничек. Только темнота и тишина.

***

Мы догнали группу на минус восьмидесяти, у промежуточной базы. Артур сидел на камне, бледный, мокрый, с трясущимися от перенапряжения руками. Денис лежал рядом, на расстеленном транспортном мешке. Его глаза были открыты, но зрачки снова сузились до точек. Илья менял повязку на запястье, и я увидел, что кровь уже не сочится, а течёт тонкой непрерывной струйкой. Жгут не помогал. Антикоагулянт делал своё дело.

— Долго ещё? — спросил Артур.

— Четыре колодца и горизонтальный участок, — ответил я. — Часа полтора, если без остановок.

— Он не протянет полтора, — тихо сказал Илья.

Я посмотрел на Дениса. Его лицо осунулось, кожа приобрела тот восковой, почти прозрачный оттенок, который я видел у третьего трупа в термальном зале. Но глаза, когда он встретил мой взгляд, были осмысленными.

— Кэп, — прошептал он. — Я слышал звуки. Мы отбились?

— Да.

— Хорошо, — попытался он улыбнуться. — Я рад.

— Ты дойдёшь, — попытался приободрить его я.

— Знаю.

Он не знал. И я не знал. Никто не знал. Но мы подняли его, снова привязали к спине Артура, и пошли.

Последние колодцы я помню урывками. Вертикаль тридцать метров. Вертикаль двадцать. Вертикаль пятнадцать. Каждый подъём превратился в отдельную битву, каждое движение жумара в руках Артура было маленьким чудом. Он давно перестал походить на того самоуверенного парня, который нырял в мексиканские сифоны, хвастался перед девчонками, фоткался с Сидни Суини. Теперь он был просто человеком, который тащил на себе другого человека, потому что пообещал, потому что не мог иначе.

Марина шла первой и командовала перестёгами. Илья страховал снизу. Я замыкал, оглядываясь каждые три минуты. Тишина позади нас оставалась абсолютной. Существа не преследовали.

На минус сорока я почувствовал запах. Запах дождя. Свежий, холодный, с примесью прелых листьев и сырой земли. Он просачивался сверху, сквозь трещины, сквозь толщу известняка, и я понял, что поверхность близко. Что там, наверху, всё ещё моросит октябрьский дождь, всё ещё дует ветер, всё ещё существует мир, в котором нет подземных садов и студенистых тварей.

На минус двадцати Денис потерял сознание. Илья закричал, чтобы Артур не останавливался, чтобы лез дальше, быстрее, быстрее. И мы полезли. Последний колодец, входная воронка, и вдруг, внезапно, в лицо ударил дневной свет. Серый, тусклый, сумеречный свет октябрьского вечера, но для нас он был ярче полуденного солнца.

Артур выполз на поверхность первым. С него сорвали транспортную сбрую, Дениса переложили на плащ-палатку, и Илья, упав рядом на колени, прямо в грязь, начал колдовать над ним с аптечкой. Коля Чернов, наш координатор, что-то кричал в рацию. Встречная группа, которую он поднял по тревоге, бежала к нам от базового лагеря с носилками и кислородом.

Я вылез последним. Встал на ноги. Дождь падал мне на лицо, стекал по каске, по комбинезону, смывал зеленоватую слизь и чужую кровь. Я смотрел, как суетятся люди вокруг Дениса, как медик ставит ему капельницу, как Марина, присев рядом, держит его за руку и что-то говорит, тихо, успокаивающе. Я смотрел и чувствовал странное, почти невыносимое облегчение. Мы вышли.

Воздух снаружи обрушился на меня, как холодный душ. Пронизывающий ветер нёс запахи мокрой травы, горного чабреца, сосновой смолы и ещё чего-то неуловимо знакомого, того запаха, который бывает только в горах Западного Кавказа осенью, когда буковые леса внизу начинают желтеть, а наверху, на альпийских лугах, последние цветы догорают под первыми заморозками. Я стоял и вдыхал этот воздух, и он казался мне самым чистым, самым прекрасным. После многочасового пребывания в парном, отравленном сернистыми испарениями подземном аду каждый глоток горного воздуха ощущался как глоток родниковой воды после дней в пустыне.

Вокруг расстилался Арабикский массив, серый и суровый под октябрьским небом. Облака по-прежнему лежали низко, но в разрывах между ними проглядывали далёкие вершины, подёрнутые первым снегом. На юго-западе, за хребтом, угадывалась полоска моря, тускло блестевшая в предзакатном свете. Где-то внизу, в ущелье, шумела Бзыбь. Живой мир. Нормальный, привычный, понятный мир, в котором трава растёт потому, что светит солнце, в котором дождь идёт потому, что тучи набухли влагой, в котором всё подчиняется законам, которые мы понимаем, или хотя бы думаем, что понимаем.

Через час Дениса погрузили в вертолёт. Он был ещё жив. Док сказал, что нейротоксин начал разрушаться сам, что организм боролся, что шанс есть. Слабый, но есть.

Мы остались на базе ждать утра. Сидели в большой армейской палатке, пили горячий чай из термосов и молчали. Артур спал, завалившись на спальник прямо в ботинках. Илья заполнял медицинские отчёты при свете налобного фонаря. Марина сидела рядом со мной, привалившись плечом к моему плечу, и я чувствовал, как её дыхание становится медленным и ровным.

— Знаешь, — сказала она вдруг, — я ведь правда злилась. На тебя. За то, что ты согласился. За то, что не отказался. За то, что полез.

— Знаю.

— А сейчас не злюсь. Сейчас я просто рада, что ты живой.

Она взяла мою руку в свою. Её пальцы были по-прежнему холодными. Я сжал их.

— Я тоже рад, — проговорил я.

Мы сидели так до рассвета. А утром пришёл Коля Чернов и сказал, что спелеологическое сообщество уже в курсе. Что через пару дней в Абхазию прибудет международная экспедиция, с вооружённой охраной, с биологами, с оборудованием, которое может зафиксировать и изучить то, что мы нашли. Что пролом запечатают, если понадобится. Что на этот раз будут готовы.

Я выслушал его и кивнул. Мы, люди, должны были решить, что с этим делать.

Но это будет потом. Не сейчас. Сейчас же я стоял у входа в палатку и смотрел, как рассвет медленно разгорается над Арабикой. Облака поредели за ночь, и впервые за четыре дня между ними проступило небо, бледно-голубое, с розовой полосой на востоке, там, где за хребтом начинался Главный Кавказский водораздел. Свет заливал альпийские луга мягким, акварельным золотом, и мокрая трава блестела, как россыпь мелких бриллиантов. Внизу, на склонах, просыпались буковые леса. Кроны горели жёлтым, оранжевым, багряным. Ещё ниже, в долине, клубился утренний туман, из которого торчали тёмные верхушки пихт. Где-то далеко, у самого горизонта, тёмной полоской лежало Чёрное море, и над ним парили чайки, белые точки на фоне серо-синей воды.

Марина подошла и встала рядом. Она выспалась, хотя спала, наверное, часа три, не больше. Её лицо было спокойным, усталым, но уже без того белого, напряжённого выражения, которое я видел последние сутки. Она протянула мне кружку с кофе, чёрным, крепким, без сахара, как я люблю. Я взял. Кружка обжигала пальцы, и это ощущение, простое, бытовое, мирное, показалось мне невыносимо ценным.

— Коля говорит, что вертолёт с Денисом приземлился в Адлере, — сказала она. — Его перевели в реанимацию. Состояние тяжёлое, но стабильное. Врачи говорят, что антикоагулянт начал выводиться из организма. Кровотечение остановили.

— Хорошо.

— Ещё говорит, что МЧС закрывает вход в пещеру до прибытия специальной группы. Через двое суток. Пока что поставят заграждение и камеры.

Я кивнул. Посмотрел на входную воронку, едва видную отсюда, на её мокрые, обросшие мхом края, на тёмный провал, из которого поднимался слабый пар. Где-то там, на глубине полутора километров, за сифоном, за проломом в минеральной стене, в невозможном подземном саду, продолжалась жизнь, начавшаяся задолго до динозавров, задолго до рыб, задолго до всего, что мы привыкли считать живым. Существа без глаз щёлкали суставами в вечной темноте, скользили по стенам над термальными озёрами, охотились на бледных многоножек и безглазых «мышей», не подозревая о том, что над ними, за километровой толщей камня, светит солнце, растут деревья, ходят люди и летают чайки.

Они жили до нас. Они будут жить после. В своём мире, тёплом и тёмном, где время не имеет значения.

Я допил кофе, поставил кружку на камень и обнял Марину за плечи. Она прижалась ко мне, и мы стояли так, молча, глядя на рассвет над горами, на живой, яркий, прекрасный мир, который минувшей ночью мы чуть не потеряли навсегда.