Существо не двигалось. Оно стояло, направив рыло в мою сторону, и его реснички мелко дрожали. Щёлканье, которое мы слышали раньше, исходило от его конечностей. Суставы тихо потрескивали при каждом микродвижении.

Я заставил себя смотреть. Профессиональная часть мозга, та, что работала отдельно от страха, фиксировала детали. Конечности, шесть или восемь, считать было трудно, росли из боковых частей тела симметрично. Каждая состояла из трёх сегментов, соединённых шарнирными суставами, покрытыми хитиновыми на вид чехлами, более тёмными, чем остальное тело. Концы конечностей оканчивались расширениями, похожими на присоски или на подушечки пальцев, с мелкими крючковатыми выростами по краям. Вот почему оно могло двигаться по стенам. Вот почему оно не нуждалось в горизонтальном полу. Студенистое тело, центральная масса, не имело видимого рта, но нижняя часть рыла, та, что была ближе к земле, казалась более тёмной, более плотной, с продольной складкой, из которой сочилась слабая нить бесцветной слизи. Может быть, это и был рот. Может быть, там скрывалась та самая радула, следы которой Илья нашёл на костях.

Я смотрел на него три секунды. Может, пять. Потом спешно протиснулся через пролом и выпал на ту сторону, в галерею, на пол, обдирая руки о камни.

— Что? — спросила Марина.

— Вперёд, — скомандовал я. — Быстро, но тихо.

— Что там?

— Без вопросов. Всё потом.

Мы пошли по галерее вверх. Первые сто метров я оборачивался каждые пять шагов. Пролом остался позади, тёмная дыра в красно-бурой стене. Ничего из неё не показывалось.

— Так что ты видел, Кэп? — спросил Илья.

— Не знаю, — честно признался я. — Может, паук. Может, что-то другое. Вот только размеров оно было приличных. Совсем не мелкое насекомое.

Как мог, подыскивая слова, я описал гадину.

— Ты думаешь, оно сожрало группу Митрича?

— Всё возможно. Понятия не имею. По крайней мере, эта дрянь выглядит опасно.

После этих слов наступила тишина, в которой были слышны наши шаги и дыхание. Я вновь и вновь мысленно возвращался к увиденному, пытаясь анализировать, но безуспешно.

— А может, их там много? — спросил Денис через несколько минут, когда мы шли по наклонной галерее.

— Может, — ответил я.

— Сколько?

— Откуда я знаю, Дэн? Мы видели одну особь. Одну. Это не значит, что она одна. Экосистема такого размера может поддерживать популяцию хищников. Небольшую, но достаточную для воспроизводства.

— А если их десятки?

— Тогда нам стоит двигаться быстрее и тише.

Парень не стал продолжать расспросы. Но я заметил, что с этого момента он начал чаще оглядываться и ступал заметно осторожнее, каждый раз проверяя, куда ставит ногу, прежде чем перенести вес.

Наконец, на минус тысяче двухстах пятидесяти Марина остановилась.

— Руслан.

— Что?

— Сифон. Нам нужно пройти сифон. Ты не забыл?

Я выругался сквозь зубы. Проклятый сифон. Пятнадцать метров затопленного лаза. По нормативам на группу положено два автономных дыхательных аппарата. Но наш запасной «Драгер» остался наверху, на базе. При проверке у него потравил клапан выдоха, и Илья запретил брать его вниз, пока не заменим уплотнитель. Заменять было некогда, так как каждая минута работала против Митрича. Тогда я принял решение идти только с одним. Теперь оно аукалось нам. Значит, так: артуровский ребризер плюс аварийные баллончики у каждого. Проход занимает секунд тридцать-сорок, воздуха хватает с запасом. Но это означало по очереди, по одному, и тот, кто ждёт, стоит на месте, создаёт вибрацию дыханием, сердцебиением, собственным существованием.

— Артур, идёшь первым, протягиваешь ходовой. Потом Марина, Денис, Илья, я последним.

Артур кивнул. Его руки двигались быстро, привычно застёгивая клапаны, проверяя давление. Лицо сосредоточенное, белое. Страх добрался и до него, но под водой ему будет лучше. Вода для Артура то же, что скала для меня, родная среда.

Он нырнул. Мы ждали. Сифонная лужа перед нами тихо плескалась, круги расходились от места погружения и медленно угасали.

Марина нагнулась ко мне.

— А если эта штука пролезет через пролом…

— Пролезет, — ответил я. — Оно двигается как паук. Пролом достаточно широк.

— И через сифон?

Я немного подумал, прикидывая.

— Не знаю. Оно живёт возле термальных озёр. Скорее всего, плавает. Или просто не дышит воздухом. Чёрт. Я понятия не имею.

Марина закрыла глаза. Открыла.

— Нам конец?

— Нет, — ответил я. — Пока нет.

Из воды показалась рука Артура. Большой палец. Проходимо.

— Вперёд! Вперёд! Не спим!

По-хорошему, перед сифоном надо было раздеться, упаковать сухое в гермомешки и одеваться на той стороне. Но время, которого у нас не было, сжималось в точку. Я посмотрел на Марину. Она поняла без слов, отмахнулась, сняв лишь обувь.

— Некогда.

Жена, натянув маску, полезла в воду прямо в комбинезоне. Я считал. Двадцать пять, двадцать шесть, двадцать семь… На тридцати секундах с той стороны раздался кашель. Прошла.

Денис. Он встал у воды и не двигался. Его тело мелко дрожало, от плеч до коленей, будто по нему пропустили слабый ток. Пальцы, которыми он держал маску, ходили ходуном.

— Дэн, — тихо позвал я. — Посмотри на меня.

Он повернулся. Глаза расширены, зрачки почти сожрали радужку.

— Ты прошёл этот сифон два часа назад. Ничего не изменилось. Тридцать секунд. Ходовой конец в руке. Считаешь до тридцати и выныриваешь. Давай.

Он нырнул. Его ноги судорожно дёрнулись, плеснув водой, и исчезли. Тридцать секунд. Тридцать пять. Сорок. Я успел задержать дыхание, готовясь лезть за ним, когда с той стороны донёсся слабый голос Артура: «Вытащил! Нормально!»

Илья молча надел маску и нырнул. Двадцать восемь секунд.

Моя очередь. Я стоял один на этой стороне сифона, в тесном, влажном каменном мешке, и слушал тишину. Ничего. Ни щёлканья, ни скольжения. Может, оно не пошло за нами. Может, как бы это не звучало страшно, его устроили останки группы Митрича. Может, ему незнакомый запах людей и жёсткая ткань комбинезонов показались несъедобными.

«Проклятие».

Я нырнул. Вода ударила в лицо, ледяная после жары термального зала. Мутная взвесь залепила стекло маски. Пальцы нащупали ходовой конец, верёвку-шестёрку, натянутую Артуром от камня к камню. Я подтягивался, работая руками, как по горизонтальным перилам. Потолок сифона низкий, каска скребла по камню. Десять секунд, пятнадцать, двадцать. Я почувствовал, как верёвка пошла вверх, потолок поднялся, и моя голова пробила поверхность.

Воздух. Холодный, чистый, пахнущий привычными запахами. Четыре пары рук вытащили меня на сухое.

— Все целы? — спросил я, откашливаясь.

— Все, — ответил Илья.

— Всё, обуваемся, и вперёд.

Мы двигались вверх. Время не имело никакого значения. Оно просто исчезло, растворившись. Минус тысяча двести, минус тысяча сто, минус тысяча. Колодец за колодцем, перестёг за перестёгом. Жумар щёлкал на верёвке, кулачок скользил вверх, я переносил вес на педаль, выпрямлял ногу, подтягивал кроль. Рутинное движение, отработанное тысячи раз, но сейчас каждый щелчок отдавался в моём сознании ударом гонга. Звук. Вибрация. Верёвка передаёт колебания по всей длине, от точки закрепления наверху до самого низа.

На минус девятистах Денис нашёл в себе силы подключиться к проводному телефону, который мы оставили при спуске. Он крутил ручку индуктора, прижимая трубку к уху. Его лицо менялось: напряжение, ожидание, облегчение.

— Поверхность! — выдохнул он. — Слышу! Базовый лагерь на связи!

— Дай мне, — взял я трубку.

Шипение, треск, и далёкий, как из другой галактики, голос Коли Чернова, нашего координатора на поверхности.

— Шадрин, приём! Как слышно?

— Коля, слышу тебя. Срочная эвакуация. Группа Митрича погибла. Минимум трое мертвы, двое пропали без вести.

Пауза.

— Повтори, Руся. Повтори, пожалуйста.

— Группа Горохова погибла. Обнаружены останки. Подробности на поверхности. Нам нужно выбираться максимально быстро. Организуй встречную группу на минус пятистах.

— Это будет трудно. Нужно время.

И действительно, кого он может послать, если спасательная группа только одна. И это мы.

— Принял. Конец связи.

Я положил трубку. Посмотрел на остальных. Четыре бледных лица в свете фонарей. Усталость. Шок. Но мы двигались, мы шли вверх, и каждый метр приближал нас к поверхности, к дождю, к серому абхазскому небу, к жизни.

На минус восьмистах я услышал звук. Далёкий, едва различимый, из глубины, снизу. Щёлканье. Быстрое, ритмичное, как азбука Морзе. И скольжение. Влажное, шелестящее скольжение по камню.

Я остановился. Все остановились.

— Слышите? — спросил Артур.

Тишина. Капель. И опять. Щёлк-щёлк-щёлк. Ближе. Ощутимо ближе.

— Оно идёт за нами, — произнёс Денис.

Голос парня сломался на последнем слове, вильнул вверх, и он закусил губу, чтобы не дать себе кричать.

— Фонари выключить, — приказал я. — Все, кроме одного. Марина, оставь свой на минимуме. Свет им вроде бы безразличен, но хрен их разберёт. Нам нужно видеть навеску.

Четыре фонаря погасли. Марина убавила свой до тусклого красного режима. Круг света сжался до пятна в два метра.

— Идём, — сказал я. — Тихо. Максимально тихо. Жумар не щёлкает, если правильно нагружать. Кулачок переставляем плавно, без рывков.

Мы поднялись ещё на пятьдесят метров. Минус семьсот пятьдесят. До промежуточной базы с мешками Митрича оставалось совсем немного. Я считал колодцы. Два по двадцать, один по сорок, потом горизонтальный участок, потом ещё серия.

Щёлканье усиливалось. Оно отражалось от стен многократным эхом, и уже невозможно было определить, одно существо за нами или несколько. Звук приходил отовсюду, снизу, сбоку, иногда казалось, что сверху.

На выходе из очередного колодца, на узкой полке, где помещались от силы двое, Артур потерял равновесие. Его нога соскользнула с мокрого уступа, и он инстинктивно схватился за верёвку, дёрнул. Жумар лязгнул о карабин, и этот звук, резкий, металлический, разнёсся по колодцу, как выстрел.

Щёлканье замерло. На мгновение. А потом возобновилось в другом ритме, быстрее, яростнее, и я понял, что оно стало ближе. Значительно ближе. И оно двигалось не по полу. Оно двигалось по стенам.

— Быстрее, — прошипел я, и дисциплина тишины дала трещину.

Мы полезли. Уже не тихо, не аккуратно. Жумары щёлкали, педали скрипели, ботинки скребли по стене. Каждый звук отзывался в моих ушах набатом. Я подтягивался, переставлял кроль, давил ногой на педаль, и каждый мускул в теле горел. Страх гнал вперёд. За мной поднимался Денис. Я слышал его частое, сбитое дыхание и мелкое лязганье карабинов.

Минус семьсот. Горизонтальный участок, меандр, где нужно идти, а не подниматься. Марина шла первой, и её тусклый красный фонарь плавал впереди, как болотный огонь. Стены сужались, потолок давил. Мы протискивались боком, транспортные мешки цеплялись за выступы, и каждая задержка отзывалась паникой.

Щёлканье отстало. Может, существо замедлилось в узком меандре. Может, потеряло нас.

На промежуточной базе, у нетронутых мешков Митрича, я скомандовал привал. Пять минут. Дольше нельзя.

Мы сидели в темноте, в красном пятне Марининого фонаря. Пили воду, особо не разговаривая. Дышали.

Илья подсел ко мне.

— Нужно поговорить, — прошептал он.

— О чём?

Док расстегнул свой медицинский бокс, достал блокнот в непромокаемой обложке. Открыл, показал мне записи, нацарапанные спешно карандашом. Я щурился в тусклом свете.

— Ну и чё это?

— Слюна, — указал он на пакетик со слизью, которую снял с моего плеча. — Я не могу анализировать её здесь. Но судя по мгновенному анестезирующему эффекту и тому, что я видел на трупах, это мощнейший коктейль. Анестетик, антикоагулянт, возможно, миорелаксант.

— К чему ты ведёшь, Док?

— Третий труп. Парень без внешних повреждений. Он умер не от кровопотери. Он умер от нейротоксина. Его не сожрали. Его укусили, один прокол в шею, и он просто уснул. И умер с улыбкой на лице.

Я посмотрел на него.

— Яд действует как обезболивающее?

— Гораздо сильнее. Как диссоциативный наркотик. Жертва не чувствует боли. Она чувствует покой. Эйфорию, вероятно.

Он посмотрел на свои руки.

— Ты ведь помнишь, я лизнул каплю на месте. Мизерная доза. И всё равно язык немел минут десять, и я ощущал… лёгкость. Странную лёгкость.

Я осознал, что он говорит. Илья, с его историей, с его тайным знакомством с обезболивающими, с его нужной и ненужной аптечкой, лизнул вещество, природу которого не понимал.

— Ты идиот, — сказал я ему прямо в лицо. — Тебе разве не говорили в детстве, что в рот нельзя тянуть всё что попало?

Он не возразил. Просто закрыл блокнот.

— Может быть. Но послушай, что я хочу сказать. Если кого-то из нас укусят, он не будет кричать. Он не будет сопротивляться. Он потеряет волю к спасению. И если мы увидим, что кто-то ведёт себя странно, заторможенно, спокойно, слишком спокойно, то это значит, что уже поздно.

Я сглотнул.

— Хорошо. Принято. Следим друг за другом.

Марина подсела к нам и протянула Илье фляжку с водой. Тот отпил, кивнув в благодарность.

— Док, а что ты вообще думаешь об этих тварях? — спросила она вполголоса, чтобы не потревожить Дениса и Артура, сидевших чуть поодаль. — С биологической точки зрения. Что это за организмы?

Илья потёр переносицу.

— Честно? Я понятия не имею. С тех слов, что рассказал Кэп, то анатомия не вписывается ни в один известный тип. Суставчатые конечности, как у членистоногих, но мягкое студенистое тело, как у медузы. Радула на ротовом аппарате, как у моллюсков. Нейротоксин сложного состава, который предполагает развитую биохимию. Отсутствие глаз, но невероятно чувствительная механорецепция. Такое впечатление, что оно собрало черты нескольких типов, или что оно принадлежит к типу, которого наука просто не знает.