Я протиснулся в дыру первым. Включил мощный ручной фонарь и направил луч вперёд. И замер.

— Твою мать! — вырвалось у меня.

За стеной лежал совсем другой мир. Пространство раскрылось в громадный зал, настолько большой, что луч моего фонаря, рассчитанного на триста метров, терялся в темноте, не достигая противоположной стены. Потолок угадывался где-то высоко, метрах в сорока, может, пятидесяти, тёмный, покрытый чем-то, что поначалу я принял за натёчные формы, но потом различил иное. Свисающие вниз плотные, перепутанные массы, похожие на корни мангровых деревьев, только серо-белые, полупрозрачные, с утолщениями на концах, из которых сочилась мутная жидкость.

Пол зала уходил вниз полого, и на этом склоне, насколько хватало света, росло нечто. Не деревья, не трава, не мох, а нечто среднее, не имеющее земного аналога, который я мог бы подобрать. Стебли, толстые, как моё предплечье, восково-белые, с лёгким желтоватым оттенком, поднимались из каменистой почвы на высоту человеческого роста и ветвились наверху, раскрывая плоские, мясистые пластины, напоминающие шляпки гигантских грибов. Между стеблями змеились по земле горизонтальные побеги, покрытые мелкими бугорками, из которых сочилась та же мутноватая влага. Густой подлесок из более мелких форм заполнял пространство между крупными стеблями, мягкие, студенистые наросты, фестоны и гребни, белёсые, розоватые, с редкими вкраплениями тускло-оранжевого.

Всё это росло, жило, дышало. Я чувствовал это. Не метафорически, а буквально. Воздух двигался, тёплый поток поднимался снизу, от невидимого пока источника тепла, и нёс с собой густую влагу и органические испарения. На стеблях выступали капли конденсата. Когда я посветил фонарём на ближайшую «шляпку», она едва заметно шевельнулась, сократилась.

— Это не грибы, — пробормотала Марина из-за моей спины.

Она пролезла следом, беря меня за руку, чуть выше локтя.

— Это… я не знаю, что это. Хемосинтетики? Тут нет света, а значит, фотосинтез невозможен.

Марина отпустила мою руку и подошла к ближайшему стеблю. Присела на корточки, разглядывая его основание. Как оказалось, стебель выходил из рыхлого субстрата толстым корнеобразным основанием, покрытым тонкой плёнкой влаги, и поднимался вверх, слегка изгибаясь, как стебель подсолнуха, ищущего солнце, которого здесь не было и никогда не существовало.

— У него нет хлорофилла, — проговорила она, будто рассуждая вслух. — Вообще никакого пигмента. Восково-белый. Значит, он получает энергию не от света.

— Как трубчатые черви у гидротермальных источников? — спросил я.

— Возможно. Рифтия, например, живёт за счёт симбиотических бактерий, которые окисляют сероводород. Черви вырастают до полутора метров и вообще не имеют пищеварительной системы. Всё за них делают бактерии внутри тела.

Она осторожно прикоснулась к стеблю кончиком пальца. Поверхность подалась, как плотный желатин, и тут же вернулась в прежнюю форму.

— Он упругий. Живой. Чувствуешь, как пульсирует?

Я положил ладонь на стебель. Действительно, под восковой кожицей ощущалось медленное, ритмичное сокращение, как будто внутри что-то перекачивалось. Жидкость, питательные вещества, газы. Организм дышал и питался, используя тепло и химию подземного источника, в абсолютной темноте, в полной изоляции от всего, что мы считали нормальной биосферой.

— Термальный источник, — произнёс Илья, проталкиваясь через пролом.

Он принюхался.

— Сера. Водород. Это хемолитотрофы. Бактериальные маты, только макроскопические. Как у чёрных курильщиков на дне океана, только на суше.

— На суше и в полной изоляции, — добавил я. — Эта стена закупоривала зал, возможно, миллионы лет.

— Если не гораздо дольше.

Артур протиснулся предпоследним, огляделся и тихо присвистнул.

— Мать честная.

Денис стоял у пролома, не решаясь войти. Его фонарь метался по стенам, по стеблям, по свисающим с потолка корнеобразным нитям. Я видел, как он сглотнул, и кадык его дёрнулся вверх-вниз.

— Денис, входи, не стесняйся. Держись рядом.

Он вошёл. И тут же отдёрнул руку от стены.

— Оно тёплое, — пробормотал он. — Стена тёплая.

Она и правда оказалась тёплой. Не горячей, но ощутимо выше температуры тела. Камень, возможно нагретый снизу геотермальным теплом, передавал его всему, что росло на нём. Вся эта экосистема существовала в замкнутом термосе, питаясь энергией земных глубин, отрезанная от внешнего мира каменной пробкой, которую Митрич так опрометчиво вышиб.

— Ну и что будем делать? — спросил Док.

— А что делать? — ответил я вопросом на вопрос. — Пройдём, посмотрим. Где-то здесь должна быть группа.

Мы двинулись вниз по склону, между стеблями. Идти приходилось осторожно. Почва под ногами, смесь каменной крошки и влажной, волокнистой субстанции, похожей на мокрый войлок, пружинила и проседала. Горизонтальные побеги цеплялись за ботинки. Воздух густел с каждым шагом, тёплый и тяжёлый, как в парной, но с химическим привкусом, который щипал нёбо.

— Поверить не могу, что это место было заперто миллионы лет, и мы здесь первые, — произнесла Марина.

— Не совсем так, — поправил её Док. — Мы здесь не первые, если брать группу Митрича. Да и достоверно пока не установлено, сколько это место находилось в изоляции.

Через двадцать минут медленного спуска мы начали замечать живое. Не растительное. Животное.

Первыми попались мелкие, с палец длиной, многоножки. Бледные, безглазые, они ползали по стеблям, оставляя за собой блестящие дорожки слизи. Артур поддел одну кончиком ножа. Тварь свернулась в кольцо и замерла.

— Прозрачная, — сказал он. — Видно внутренности.

Дальше, больше. Между побегами у земли шныряли существа покрупнее, размером с мышь, но без шерсти, без глаз, с длинными, усеянными ресничками щупальцами вместо конечностей. Они перемещались удивительно быстро, мягко скользя по влажной субстрации, и при нашем приближении застывали, а потом медленно уползали в сторону.

— Не реагируют на свет, — заметила Марина. — Совсем. Ни положительный, ни отрицательный фототаксис.

— Они слепые, — подтвердил Илья. — Абсолютно. Глаз нет и никогда не было. Смотри, вся сенсорика на щупальцах.

Мне хотелось остановиться. Присесть. Подумать. Осознать масштаб того, что мы видели. Изолированная экосистема, существующая автономно на глубине полутора километров, с собственной растительностью, фауной, пищевой цепочкой. Открытие, которое перевернуло бы биологию, геологию, всё.

Денис, шедший позади Ильи, то и дело останавливался и оглядывался, словно пытаясь охватить всё разом.

— А сколько лет этому месту? — спросил он вполголоса, обращаясь, кажется, ко всем сразу.

— Стена, которую пробил Митрич, — ответил Илья, не оборачиваясь, — минеральная корка на срезе выглядит как вторичный кальцит, но я таких скоростей роста не встречал. В обычных пещерах натёки растут на миллиметры в год, а иногда быстрее. А здесь всё иначе. Вода в этом зале насыщена сероводородом и углекислотой. Короче, она кислая, агрессивная. Она не столько наращивает кальцит, сколько травит его. Рост идёт, но на порядки медленнее, чем в нормальных карстовых системах. Микрон за десятилетие, может, меньше. Если вся эта корка наросла в таком режиме, то ей не меньше полутора-двух сотен миллионов лет. Верхняя юра, может, начало мела. Динозавры только начинали доминировать.

— Двести миллионов, — повторил парень, и его голос прозвучал так, будто он пытался вместить эту цифру в голову и не мог. — Это же триас, да? Динозавры ещё только появлялись.

— Если быть точным, ранние динозавры появились около двухсот тридцати миллионов лет назад. Но да, примерно та эпоха. На поверхности Земли тогда существовал единый суперконтинент Пангея. Климат был жарким и сухим, океан Тетис только начинал раскрываться. А здесь, внизу, эта полость уже могла существовать и уже могла быть запечатана.

— Получается, эти организмы старше динозавров?

— Если изоляция действительно настолько древняя, то да. Они развивались параллельно всей остальной жизни на Земле, не зная о ней. Здесь не было ни мел-палеогенового вымирания, ни ледниковых периодов, ни появления млекопитающих, ни человека. Ничего. Только темнота, тепло и химия.

Денис замолчал. Я видел, как он переводит взгляд с одного стебля на другой, с одной бледной многоножки на следующую, и в его глазах стоит то выражение, которое бывает у людей перед картинами в музее, когда масштаб увиденного превышает способность осмыслить.

— Живой заповедник, — пробормотал он наконец. — Капсула времени.

— Была, — поправил Илья. — Пока Митрич не вышиб пробку.

Но лично я не мог думать об этом, о масштабах. Потому что где-то здесь Горохов и его ребята, и каждая минута промедления могла стоить им жизни.

— Ищем следы, — скомандовал я. — Марина, включи дальномер. Ориентируемся по стенам.

— Да толку здесь от него, — буркнула супруга.

Но следы нашлись только через полчаса. Примятые стебли, отпечатки ботинок в мягкой почве, срезанный ножом гриб. Митрич вёл группу вниз, к источнику тепла. Логично. Он бы хотел увидеть термальное озеро, если оно тут имелось. Любой спелеолог хотел бы.

Мы шли по их следу. Растительность, если это можно назвать растительностью, густела. Стебли стояли плотнее, выше. Их шляпки смыкались над головой, образуя подобие полога. Капли мутной жидкости срывались сверху и шлёпали по каскам. Видимость упала до десяти метров, несмотря на мощные фонари. Свет вязнул в молочно-белой массе стеблей, отражался, рассеивался, лишая ориентации.

Тварей стало больше. Мелкие многоножки сновали повсюду. Более крупные, безглазые «мыши» иногда перебегали тропу перед нами. Один раз мимо моей ноги скользнуло что-то длинное, плоское, похожее на пиявку, только толщиной в три пальца и длиной в добрый метр. Оно скрылось под побегами раньше, чем я успел рассмотреть.

Я начал замечать, что мелкая фауна реагировала на нас, но не на свет, а на вибрацию. Когда мы останавливались и стояли неподвижно, существа подползали ближе, подбирались к ботинкам, к мешкам, ощупывали щупальцами. Стоило сделать шаг, топнуть, они мгновенно испуганно рассыпались.

— Сейсмосенсорика, — проговорила Марина. — Как у пауков. Чувствуют колебания грунта.

— Потрясающе, — буркнул Артур. — Могу я сосредоточиться на том, чтобы не наступить на эту дрянь?

Одна из «мышей», безглазое существо с ресничными щупальцами, подобралась к ботинку Марины и замерло, ощупывая подошву длинными отростками. Супруга не двигалась, наблюдая. Щупальца скользили по резине, по шву, по застёжке, как пальцы слепого, читающего шрифт Брайля. Потом существо развернулось и уползло, оставив на ботинке влажный след.

— Оно пыталось понять, что это такое, — тихо проговорила Марина. — Тактильная разведка. Оно никогда раньше не встречало резину, металл, нейлон. Для него мы так же чужды, как оно для нас.

— Хочется верить, что оно пришло к выводу, что мы несъедобны, — заметил Артур.

Никто не засмеялся.

Чем глубже мы погружались в этот подземный сад, тем разнообразнее становилось то, что нас окружало. Стебли здесь росли не только из почвы, но и из стен, горизонтально, наклонно, под немыслимыми углами, цепляясь за камень присосковидными корнями и вытягивая свои восковые тела навстречу невидимым потокам тёплого воздуха. Между крупными формами, теми, что с мясистыми шляпками, пробивались совсем другие организмы, тонкие, нитевидные, собранные в пучки, похожие на пряди спутанных волос. Они свисали с потолка и с верхних ярусов стеблей плотными занавесями, и когда мы проходили мимо, задевая их, нити мягко обвивались вокруг рук и каски, липкие, чуть тёплые, оставляющие на ткани комбинезона влажный белёсый след.

На уровне колен между побегами расстилались плоские, блинообразные наросты, гладкие сверху и рыхлые снизу, пронизанные сетью тонких канальцев, через которые сочилась мутноватая жидкость. Они напоминали гигантские лишайники или, скорее, плодовые тела каких-то слизевиков, только размером с обеденную тарелку и толщиной в ладонь. Когда Артур случайно наступил на один из них, нарост лопнул с мягким чавкающим звуком, и изнутри вырвалось облачко спор, мелкая взвесь, повисшая в воздухе светящимся в луче фонаря туманом.

— Не дышите этим, — предупредил Илья, прикрыв нос рукавом. — Мало ли что.

Мы обошли россыпь странных растений стороной, стараясь не задеть ни один, но их становилось всё больше. Они покрывали почву сплошным ковром, и приходилось буквально выбирать, куда ставить ногу.

Фауна тоже менялась. Помимо многоножек и безглазых «мышей», здесь обитали существа, которых я не мог отнести ни к одной знакомой группе. По стеблям ползали плоские, листовидные организмы размером с детскую ладонь, с волнистыми краями и студенистым, полупрозрачным телом, сквозь которое просвечивала ветвистая сеть тонких сосудов. Они передвигались, ритмично сокращая края, как каракатицы, оставляя за собой блестящие полосы слизи. На нижней поверхности крупных шляпок копошились мелкие, с ноготь, бледно-розовые создания, похожие на клещей, только с длинными перистыми придатками, которыми они, по-видимому, фильтровали влагу, стекающую по шляпке.

— Руслан, посмотри, — прошептала Марина, останавливаясь.

Она указала фонарём вверх. Я поднял голову и не сразу понял, что вижу. В воздухе, в тёплом восходящем потоке, медленно парили какие-то мелкие существа. Десятки, может быть, сотни. Они не летели в привычном смысле слова, а скорее плыли, покачиваясь, как медузы в воде, расправив тонкие, перепончатые лопасти, похожие на крылья одуванчикового семечка. Их тела, не крупнее виноградины, слабо мерцали в свете фонаря, отражая его тусклым, молочным блеском.

— Они используют конвекцию, — тихо проговорила Марина. — Горячий воздух поднимается от источников, и они парят в нём. Как планктон в океанском течении. Только здесь вместо воды воздух.

— Воздушный планктон, — удивился Денис.

— Не трогайте их, — предупредил Илья. — Мы понятия не имеем, чем они могут быть покрыты.