— Дайвер, — поправил Артур. — Философия приходит, когда достаточно долго сидишь под водой в темноте и думаешь о том, хватит ли воздуха на обратный путь.

Сверху спустилась Марина и жестом показала, что навеска готова. Разговор оборвался, и мы двинулись дальше вниз, в темноту, которая с каждым колодцем становилась всё гуще и теплее.

На минус девятисот мы остановились у промежуточной базы. Это была маленькая площадка, расширение в меандре, где Митрич оставил пару транспортных мешков с едой и запасными батареями.

Я глянул на термометр на часах. Четыре с половиной градуса. Стандартная температура для этой глубины, обусловленная среднегодовой температурой породы. Земля неохотно отдавала тепло. В глубоких пещерах классический геотермический градиент коры не работал, так как миллионы тонн талой ледниковой воды, веками стекавшие с плато Арабика, намертво остужали известняк. Воздух теплел всего на десятые доли градуса на каждые сто метров спуска. Настоящая баня по местным меркам начнется только у самого дна, за двухтысячной отметкой, где температура поднимется до рекордных семи градусов. Но здесь, в сыром полумраке промежуточной базы, эти четыре градуса ощущались как ледяной склеп. Сквозняк, тянувший откуда-то снизу, заставлял пар от нашего дыхания растворяться в вечной темноте меандра.

Я быстро проверил вещи. Мешки на месте, нетронутые. Значит, на обратном пути его группа здесь не проходила.

— Они спустились и не возвращались, — проговорил Илья, присев рядом и вытянув ноги.

Голос нашего дока отразился от стен и умер в темноте.

— Может, нашли обход, так как Митрич говорил про какой-то новый ход на минус тысяче, — ответил я.

— Или застряли, — вставил Артур.

Он стоял у стены, скрестив руки, и свет его налобника бил в потолок.

— Может, обвал. Или сифон поднялся.

— Не каркай, — бросила Марина.

Артур пожал плечами.

— А чё тут такого? Я просто реалист.

— Ты реалист, когда тебе удобно, — буркнула она, не глядя на него.

Я поднял руку.

— Хватит болтать. Двигаемся через десять минут. Денис, как кабель?

Парень сидел чуть поодаль, привалившись спиной к мешку с проводным телефоном. Само лицо покрывала тонкая плёнка пота, хотя в пещере было довольно холодно. Он тяжело дышал.

— Кабель цел. Связь с поверхностью есть. Проверил пять минут назад.

— Хорошо. На минус тысяче проверишь ещё раз.

Он утвердительно кивнул. Я заметил, что его руки чуть подрагивают, когда он заворачивает крышку на термосе. Усталость или нервы. Скорее и то, и другое. Впрочем, ничего страшного. Привыкнет.

Парень принялся рассматривать стену в свете налобника. Его пальцы осторожно ощупывали слоистый рисунок породы, и на лице проступало выражение, которое я уже видел у молодых спелеологов, когда они впервые оказывались по-настоящему глубоко. Этакая смесь восторга и оторопи.

— Руслан Борисович, — позвал он, не оборачиваясь. — А вот эти слои, они ведь разного возраста, да? Вот этот светлый, это же мел?

— Верхний юрский известняк, — ответил я, подойдя ближе. — Ему примерно сто пятьдесят миллионов лет. Здесь было дно моря Тетис. Океан, который покрывал всю эту территорию от нынешней Турции до Крыма. Эти слои сложены из раковин моллюсков, из скелетов кораллов, из планктона, который оседал на дно миллионами лет.

— Океан? — переспросил Денис, словно не мог увязать эту информацию с каменным мешком, в котором мы сидели.

— Тёплый, мелководный, с коралловыми рифами. Арабикский массив целиком состоит из этих отложений. Когда Африканская плита начала наезжать на Евразийскую, дно поднялось, смялось в складки, и морские осадки превратились в горы. Вода ушла. А потом дожди и подземные реки начали растворять известняк, вымывая трещины, расширяя их в пещеры. Тысячи лет, миллионы лет. Капля за каплей.

Денис провёл ладонью по стене, будто гладя спину спящего зверя.

— Получается, мы сейчас внутри бывшего морского дна?

— Именно так. Каждый камень, который ты трогаешь, когда-то был живым. Раковиной, скелетом, панцирем.

Он помолчал, переваривая.

— А глубже? Что ниже этого известняка?

— Ниже должны начаться более древние породы. Докембрийский фундамент. Ему может быть и пятьсот, и семьсот миллионов лет. Тогда на Земле не было ни деревьев, ни травы, ни насекомых. Вообще почти ничего привычного. Только океан, бактерии и, может быть, первые многоклеточные, мягкие, безглазые, без скелетов. Эдиакарская фауна, слышал?

— Что-то читал. Такие плоские штуки, похожие на листья?

— Да, примерно. Никто толком не знает, что это было. Они не оставили почти никаких следов, кроме отпечатков в породе. Странные организмы, которые жили на дне первобытного океана и вымерли задолго до появления всего, что мы считаем нормальной жизнью.

Вздохнув, я обернулся к своей группе, скомандовав на подъём. Конечно, в обычное время спуск длился бы гораздо дольше, но сейчас мы сильно торопились, поэтому, можно сказать, действовали по ускоренной программе.

***

Минус тысяча. Здесь пещера резко меняла характер, и мы наконец вывалились из вертикальных колодцев в бесконечный наклонный ход, который спелеологи прозвали Бабой-Ягой. Узкие щели и чистые стволы сменялись широкими, косо уходящими вниз галереями с вязким полом и низкими, давящими потолками. Воздух стал влажнее, плотнее. Термометр показал пять с половиной градусов. Стены покрывал слой необычной чёрной, маслянисто блестящей глины. В норме известняковый карст дает рыжую грязь, но здешняя субстанция походила на мазут. Она мгновенно набивалась в каждую складку одежды, в каждый зазор между перчаткой и рукавом. Из темноты, в сторону далекого подземного лагеря, доносился монотонный звук капели, гулкий и мерный, как метроном.

Я остановился у растрескавшегося уступа, поджидая отставших. Денис подошёл тяжело дыша, скинул с плеч грязный транс и опёрся спиной о стену. Лучи наших налобников скрестились в вязком тумане.

— Долго ещё этот мазут месить? — устало спросил он. — Конца-краю не видно.

— Ещё метров сто пятьдесят по этой галерее, — посветил я в чёрный зев уходящего вниз хода. — Дальше начнётся самое весёлое. Мы спустимся в зал Семи гномов, пройдём нижние колодцы и выйдем в Коллектор.

Денис сплюнул тёмную слюну и поправил каску.

— А где этот новый ход, про который Митрич говорил?

— Где-то вон там. Там мы ещё не были.

Утвердительно кивнув, Денис отошёл, начиная заниматься своим делом, проверкой связи.

— Кэп, — позвал он спустя минуту. — Смотри, кабель Митрича повреждён. Мой до поверхности тянет, но их, который дальше вниз, оборван.

Я подошёл. Он держал в руках конец медного провода в чёрной изоляции. Обрыв чистый, не перетёртый, а именно оборванный, с рваным краем, словно кто-то дёрнул.

— Может, камнем зацепило, — предположил Илья.

— Может, — согласился я. — Связь с поверхностью есть. Дальше идём без проводной линии. Денис, оставь катушку здесь, возьми запасной кусок, может, срастим внизу.

— Понял.

***

Минус тысяча двести. Сифон. Узкий лаз, забитый мутной водой цвета разбавленного кофе. Артур оживился. Он проверил ребризер, защёлкнул маску. Его движения стали точными, деловитыми. Под водой Кронберг превращался совсем в другого человека, собранного, сосредоточенного. Можно сказать, что земля его расхолаживала, а вода собирала.

— Глубина по данным Митрича, три метра, длина пятнадцать. Прохожу первым, ставлю ходовой конец.

Я кивнул.

— Дно илистое. Не мути. И жди нас на той стороне.

Артур погрузился. Пузырей не было, ребризер замкнутого цикла работал беззвучно. Мы ждали четыре минуты. Потом из воды показалась его рука с поднятым большим пальцем. Проходимо. Уровень не поднялся.

Мы прошли сифон по очереди. Марина ненавидела сифоны, хотя никогда в этом не признавалась. Я видел, как она задержала дыхание за секунду до погружения, хотя на лице у неё маска, и воздух поступал из небольшого баллона. Инстинкт. Пятнадцать секунд ледяной мути, слепые руки нащупывают ходовой конец, рывок, свет фонаря расплывается жёлтым пятном, и вот ты уже на другой стороне, кашляешь, отплёвываешься, жив.

За сифоном пещера снова раскрылась. Высокие, метров двадцать, своды. Натёчные колонны, толстые, как стволы старых дубов. Темнота за пределами луча фонаря казалась плотной, физически давящей на плечи.

И запах. Я остановился, поднял голову, втянул воздух. Обычно глубокие зоны Верёвкина пахнут влагой, глиной, и как это не удивительно, ничем. Здесь же к этому примешивалось что-то другое. Тёплая, влажная, органическая нота, которую я не мог так сразу определить. Как парник. Или как аквариум, в котором слишком давно не меняли воду.

— Чуете? — спросил Артур.

Он стоял впереди.

— Да, — ответила Марина, помолчав. — Пахнет как в теплице. Только с чем-то кислым.

— Сероводород, — уточнил Илья, принюхиваясь. — Слабая концентрация, но отчётливая. И метан, если не ошибаюсь. Анаэробные процессы. Где-то здесь идёт микробиальное разложение или хемосинтез.

— На этой глубине? — удивился Кронберг.

— Почему нет? Есть ведь данные по Мовиле, пещере в Румынии. Она была запечатана пять с половиной миллионов лет. А когда в восемьдесят шестом её вскрыли, то внутри нашли целую экосистему. Пауков, водяных скорпионов, пиявок — все слепые, все депигментированные. Они питались бактериальными плёнками, которые получали энергию из сероводорода. Полная автономия от поверхности. Сорок восемь видов, из которых тридцать три оказались неизвестны науке. И сейчас даже вроде больше, насколько я помню.

— Сорок восем видов в запечатанной дыре, — протянул Артур. — Ничего себе.

— Мовиле маленькая, — добавил Илья. — Общая длина ходов около двухсот метров. Если здесь что-то подобное, но в масштабах Верёвкиной, с её объёмами и геотермальным подогревом, то…

Он не договорил. Но все поняли.

Жена достала лазерный дальномер и направила луч в темноту.

— Тут огромный зал. Шестьдесят метров минимум.

— Здесь пахнет не так, — заметил Илья.

Док снял перчатку, провёл пальцем по стене. Посмотрел.

— Какой-то налёт. Органика.

Денис кашлянул.

— Митрич говорил, что нашёл «что-то интересное» на минус тысяче четырёхстах. Может, это оно?

— Мы на тысяче двухстах, — задумчиво проговорил я. — До его лагеря ещё двести метров вниз. Ладно, не расслабляемся.

***

Минус тысяча триста. Тут начались странности, которые я не мог списать на геологию. И скажу сразу, в этих местах мне раньше бывать не доводилось.

Стены изменились. Известняк, привычный, серо-белый, с прожилками кальцита, постепенно уступил место более тёмной, красновато-бурой породе. Текстура стала другой, не слоистой, а как бы волокнистой, с длинными параллельными бороздами, будто камень когда-то давно тёк, как густая смола, и застыл в движении. Марина то и дело останавливалась и трогала стены, водила лучом фонаря по бороздам.

— Это не известняк, — произнесла она наконец.

— А что?

— Не знаю. Похоже на метаморфизованный туф. Или… нет, не знаю. Я такого никогда не видела.

— Да здесь прямо тропики, — пробурчал Артур.

Температура поднялась до пятнадцати градусов. Потом до восемнадцати. Мы расстегнули верхние комбинезоны, и я почувствовал, как пот проступает на спине, на груди, под шлемом. Влажность стала реально стопроцентной. Капли конденсата собирались на козырьке каски, на металлических частях снаряжения, на стёклах часов.

— Фу, что так жарко?

На уступе перед очередным спуском я нашёл первый след. Рюкзак. Маленький, штурмовой, из тех, что надевают под основной транспортник. Бирка «Deuter», застёжки расстёгнуты, содержимое вывалено. Две пачки сублимированной еды. Моток репшнура. Зажигалка. Налобник «Petzl Duo» с разбитым стеклом.

— Это Севкин, — тихо произнёс Илья, наклоняясь вперёд.

Он узнал рюкзак. Сева Полунин, двадцать один год, один из четвёрки Митрича. Док учил его на курсах подземной медицины прошлой зимой.

— Уверен?

— Угу.

Я присел, посветил фонарём на пол. Глина вокруг рюкзака взрыта, размазана, как если бы кто-то скользил и падал. Следы ботинок, неровные, хаотичные. И ещё что-то. Широкие, мокрые полосы, тянущиеся к краю уступа и дальше, вниз, в темноту. Словно по глине протащили что-то тяжёлое и влажное. Что-то шириной в полметра.

— Не нравится мне это, — сказал Артур.

Впервые за весь спуск его голос прозвучал без обычной бравады.

— Мне тоже, — ответил я. — Поэтому держимся вместе. Никто не отходит.

— Интересно, что здесь могло произойти? Нападение?

— Кто напал?

— Не знаю.

— А может, они это… сами?

— В каком смысле, сами?

— Не знаю, — пожал плечами Док. — Крыша поехала у кого-то. Бывает ведь такое.

— Ладно. Найдём Митрича, тогда и узнаем.

***

Мы спустились ещё на пятьдесят метров по наклонной галерее и вышли к пролому. Сначала я не понял, что вообще вижу. Стена в конце галереи, массивная, из той же красно-бурой породы, имела в себе отверстие. Не естественную трещину, не промоину, а рваную дыру с неровными краями, метра полтора в диаметре. Вокруг на полу лежали обломки камня, и среди них валялся геологический молоток с потёртой деревянной ручкой и шлямбурный бур. Инструменты Митрича.

Края дыры поражали. Стена на срезе оказалась тонкой, сантиметров двадцать, но невероятно плотной. Внутренняя поверхность, обращённая в ту сторону, куда вёл пролом, покрывал тонкий, почти стеклянный слой минеральной корки, гладкий, переливающийся в свете фонарей тусклым перламутром. Эта стена не просто отделяла одну часть пещеры от другой. Она запечатывала. И главное, этот маршрут я не знал.

Из дыры тянуло теплом. Густым, плотным, влажным, как из оранжереи тропического сада. И запах ударил в полную силу. Не аквариумный, а живой, насыщенный, многослойный. Гниющая растительность, сернистый привкус, что-то сладковатое, почти мускусное.

— Боже мой, — прошептала Марина.