Изоляция
Пожалуй, я запомню тот момент навсегда. Не стремительный спуск, не крик Дениса, и даже не первый взгляд на тварь. А тишину. Тишину перед тем, как мы начали спускаться.
Абхазия встретила нас так, как встречает всех, кто приезжает сюда в межсезонье, без парадного лоска курортных месяцев. Из Сочи мы добирались через Псоу, стоя в очереди на границе два с лишним часа среди местных торговцев мандаринами и пожилых женщин с сумками. За Гагрой дорога петляла вдоль побережья, мимо заброшенных санаториев с выбитыми окнами, мимо пальм с пожелтевшими листьями, мимо кафе, где на вертелах крутились бараньи туши и пахло аджикой так, что сводило желудок. Потом мы свернули в горы, и всё изменилось. Побережье осталось внизу, а впереди поднялся Арабикский массив, громадный, серо-зелёный, с известняковыми проплешинами на склонах, с рваными облаками, цепляющимися за гребень, с запахом самшита и буковой прели.
Дорога до альпийских лугов заняла ещё три часа по разбитой грунтовке, вдоль ущелья, по дну которого бежала Бзыбь, мутная, вздувшаяся от осенних дождей. Базовый лагерь стоял на отметке две тысячи метров, на покатом лугу, откуда открывался вид на всю западную Абхазию до самого моря, если, конечно, облака позволяли. Но сегодня они не позволяли. Низкая серая пелена висела над горами уже третий день, сочась мелким, упрямым октябрьским дождём, от которого промокало всё. Палатки, спальники, документы, настроение.
Входная воронка Верёвкина находилась чуть в стороне от лагеря, у подножия невысокого скального гребня, заросшего стелющимся можжевельником. Всего лишь невзрачная дыра в земле, полтора на два метра, обрамлённая мокрыми камнями, с которых свисали бурые космы мха. Случайный турист прошёл бы мимо, даже не заметив. Да и местные пастухи, перегоняющие коз по этим лугам каждое лето, знали о ней только понаслышке. Они называли её просто «яма» и старались не подходить, потому что из ямы зимой тянуло теплом, а летом иногда доносился низкий гул, будто гора дышала. Ничего мистического в этом, разумеется, не было. Разница температур создавала тягу, а воздушные потоки гуляли по системе ходов, и гора действительно дышала, но только не лёгкими, а километрами каменных трубопроводов, трещин, колодцев, залов и сифонов, уходящих вниз на два с лишним километра.
Дождь стекал по известняковым выступам входной воронки и собирался в ручеёк, который нырял куда-то вниз, в глотку Верёвкина. Я стоял на краю и смотрел, как последние капли дневного света тают на мокрых камнях. Рядом возилась жена, затягивая стропу на транспортном мешке. Марина не поднимала на меня глаз.
Мы не разговаривали с утра. Точнее, жена не разговаривала. Я пытался. В базовом лагере, когда собирали снарягу, бросил ей что-то вроде «проверь спусковуху, левая щёчка люфтила». Она молча проверила. Потом я сказал, что термос с чаем лучше положить в верхний клапан, чтобы не искать. Она молча переложила.
Утром, когда мы завтракали, в большой зелёной палатке с газовой горелкой и шатким столом из трёх досок на козлах, Марина разговаривала только с Ильёй и только по делу. «Передай сахар». «Сколько бинтов берёшь?» «Проверь дату на ампуле дексаметазона, мне кажется, просрочена». Когда я попытался спросить, всё ли в порядке, она посмотрела на меня так, как смотрят на человека, который задал глупый вопрос, зная ответ. Потом отвернулась и стала мыть кружку. Коля Чернов, наблюдавший за нами из угла палатки, деликатно вышел наружу, сказав что-то про проверку метеосводки. Он знал нас обоих достаточно давно, чтобы не лезть в семейные дела.
Вообще, в последний год всё катилось коту под хвост. Я имею в виду нашу семейную жизнь. Мы отдалились после той трагедии с сыном, хотя никто из нас не был виноват. Просто так сложилось. Судьба. Рок. Не смогли преодолеть трудности. Тем не менее, трагедия отдалила нас и дело, наверное, шло к разводу. Но мы пока ещё делали совместные спуски, проживали в одной квартире, ходили к общим друзьям. Но я подозревал, что по возвращении всё радикально изменится. Чувствовал, что мы оба находились в тупике. И часто я задавался вопросом, нашла ли она уже кого-нибудь, или просто хочет одиночества?
А сейчас Марина злилась. Не на меня конкретно, а на всю ситуацию, на то, что мы снова идём вниз, что группа Дмитрия Дмитриевича Горохова, которого все в сообществе звали Митричем, не выходила на связь вторые сутки, и что именно нам выпало за ними спускаться. Хотя нет. Злилась она именно на меня. Потому что я мог отказаться. Мог сказать спасателям: «Берите других, у меня жена в команде, конфликт интересов. Да и вообще, нас ждали на юбилей родители в Краснодаре». Но я не сказал. Потому что Митрича я знал двадцать лет, потому что его группу из четверых молодых ребят я сам рекомендовал к допуску в эту пещеру, и потому что лучше нашей четвёрки плюс Марина на глубину за двойку никто бы не спустился в ближайшие двое суток. А двое суток у Митрича, возможно, не имелось.
Веретенников подошёл сзади, тронул меня за плечо.
— Кэп, связь проверили. Проводной телефон до минус восьмисот работает, дальше кабель Митрича. Должен функционировать, если не повреждён.
Я кивнул. Илья выглядел, как всегда, спокойно, собрано. Широкое лицо с короткой щетиной, глаза чуть прищурены. Его аптечка, упакованная в жёсткий пластиковый бокс и обмотанная поверх слоем пенки, висела у него на груди, как бронежилет. Я знал, что в ней, помимо стандартного набора, лежит ампула морфина, и знал, зачем она ему на самом деле.
— Артур где? — спросил я.
— Внизу. Проверяет ребризер у первого колодца. Сказал, что если в сифоне на минус тысяче двести уровень поднялся, то ему нужно будет перенастроить смесь.
— Скажи ему, чтоб не лез вперёд без команды.
Илья едва заметно усмехнулся.
— Скажу. Но ты же знаешь Кронберга.
Я знал. Артур Кронберг, двадцать шесть лет, кейв-дайвер с опытом, который не соответствовал его возрасту, и главное, совершенно не соответствовал его характеру. Парень нырял в затопленных пещерах Мексики, проходил сифоны на Крымском побережье, имел сертификат, за который любой инструктор отдал бы палец, и при этом обладал самоуверенностью, граничащей с суицидальной наклонностью. Его отец, обрусевший немец из Саратова, как-то сказал мне при встрече: «Руслан, присмотри за ним, он думает, что бессмертный». Я пообещал. Но скажу лишь, что это хреновое обещание, как выяснилось.
— Денис, — позвал я.
Из-за валуна у входа показалась голова в каске. Денис Паустовский, двадцать три года, жилистые крепкие руки, которые, впрочем, вязали узлы быстрее, чем я успевал моргнуть. Первая серьёзная экспедиция. Я взял его, потому что парень талантлив, потому что ему нужен опыт, и потому что он единственный из молодых связистов согласился тащить тридцать килограммов кабеля на себе.
Денис приехал из Воронежа, где занимался в университетском спелеоклубе и успел пройти несколько пещер Крыма и Кавказа. Ничего глубже четырёхсот метров. Когда я утверждал список участников спасательной группы, Марина спросила, зачем мне зелёный парень. Тогда я ответил, что парень не зелёный, что он два года готовился к серьёзной вертикали и что его навыки связиста нам необходимы.
— Руслан Борисович, транспортники готовы. Четыре мешка по основной верёвке, два с кабелем пойдут со мной на спуске.
— Хорошо. Проверь ещё узлы на оттяжках у второго колодца, Митрич ставил свою навеску, я хочу убедиться, что всё на месте.
— Понял.
Он нырнул обратно. Я посмотрел на Марину. Она закончила с мешком и выпрямилась. Рыжие волосы убраны под бафф, лицо бледное.
— Мариш, — начал я.
— Готова, — отрезала она холодно. — Идём?
Я посмотрел на часы. Четырнадцать ноль семь. По плану мы должны достигнуть лагеря Митрича на минус тысяче четырёхстах за восемь часов. Если всё в порядке с навеской, если колодцы не залиты водой, если сифон проходим.
— Ну идём, тогда.
***
Первые восемьсот метров вертикали дались нормально. Навеска Митрича стояла крепко. Анкера забиты грамотно, уши прикручены намертво, верёвка девятимиллиметровая «Бил» в хорошем состоянии. На входе в Ход Конем, где было сыро и тянуло сквозняком, мы ещё болтали. Но уже на спуске в Рекордный колодец разговоры стихли. Там летишь в пустоту больше ста метров, и вокруг только чёрная стена да шуршание железа по навеске. Я шёл первым, за мной Марина, потом Илья, Денис и замыкающим Артур. На выходе из Синусоиды, где узкий глиняный шкуродер отбирает все силы, пришлось сделать короткую передышку. Колодцы я проходил медленно, проверяя каждую промежуточную точку, каждый перестёг. Привычка, вбитая двадцатью годами подземки.
Пещера Верёвкина. Арабика, Абхазия. Самая глубокая на планете, две тысячи двести двенадцать метров от входа до дна. Я спускался сюда четырежды, и дважды до дна. Знал это место, как знают старого, капризного, опасного друга.
Эту пещеру открыли ещё в шестьдесят восьмом году, но тогда прошли лишь начальную часть и забросили на десятилетия. Настоящий же прорыв случился в середине двухтысячных-десятых, когда российские экспедиции одна за другой стали уходить всё дальше, проходя колодец за колодцем, меандр за меандром, отодвигая рекорд глубины. В семнадцатом году Верёвкина обогнала Крубера-Воронью и стала самой глубокой на планете. Каждая экспедиция сюда занимала недели, требовала тонн снаряжения, изнурительного ручного труда и стоила нервов и здоровья всем участникам. Пещера не прощала небрежности. Она промораживала, заливала водой, давила узкими меандрами, засыпала камнепадами. И всё равно люди спускались. Потому что на дне оставались неисследованные ходы, потому что каждый метр вглубь мог открыть новый зал, новый сифон, новый мир.
— Тебе помочь? — предложил я в один из моментов Марине.
Та слишком резко дёрнула головой.
— Сама.
Раньше она не отказывалась, а сейчас сама.
— Твоё дело.
Далее шёл входной колодец, потом серия узких меандров, где приходилось протискиваться боком, сдирая комбинезон о шершавый известняк. Тяжелые транспортные мешки цеплялись за каждый выступ, выматывая силы еще на старте. Дальше вертикальные серии, колодец за колодцем, двадцать метров, сорок, шестьдесят, сто, со скользкими уступами и хрустящей под ботинками натёчной корой. Воздух постепенно теплел. Наверху у входа дышалось ледяным сквозняком, а здесь, на минус пятистах, температура устоялась около четырех градусов. Но легче не становилось. Абсолютная, стопроцентная влажность мгновенно пропитывала одежду, превращая этот слабый плюс в сырой, пронизывающий до костей холод. А стоило выключить фонарь, и темнота становилась осязаемой, тяжелой, а сверху, из невидимых черных провалов, доносился лишь монотонный, сводящий с ума стук падающей воды.
На одной из полок между колодцами, пока мы ждали, когда Марина и Илья спустятся по следующей навеске, Денис присел на выступ и обвёл лучом фонаря стены вокруг. Натёчные формы здесь были особенно красивы. Длинные, витые сталактиты свисали гроздьями, а по стене тянулся каскад кальцитовых занавесей, тонких, почти прозрачных, с волнистыми краями, похожих на застывшие складки шёлка. В свете фонаря они отливали медовым и янтарным, и Денис какое-то время просто сидел и смотрел.
— Вот скажи мне, — произнёс он, обращаясь к Артуру, который возился с ремнём ребризера рядом. — Я сейчас сижу на глубине сотен метров под землёй, в самой глубокой пещере планеты. Вот прямо сейчас. А мои однокурсники в Воронеже сидят в «Додо Пицце» и обсуждают новый сезон какого-нибудь сериала. Когда я вернусь и расскажу им, они ведь даже не поймут.
Артур хмыкнул, не отрываясь от ремня.
— Не поймут. И половина не поверит.
— Ну вот. Я покажу фотки, скажу, что был на минус тысяче, а они такие: «Ну и чё, темно и камни, можно в любом подвале снять».
Кронберг наконец справился с пряжкой, выпрямился и усмехнулся.
— Знаешь, прошлой осенью меня ребята из Флориды позвали на погружение. Есть там система затопленных пещер, Пикок Спрингс, в округе Суони. Вода прозрачная, как стекло, а видимость метров тридцать. Красотища невероятная.
— И чего?
— Ну, мы отныряли, потом поехали в Лос-Анджелес на пару дней, просто поглазеть. И вот стоим мы в Малибу, на набережной, у одного кафе, я в шлёпках и весь в песке после пляжа. И тут заходит Сидни Суини. Ну, актриса, ты знаешь, «Эйфория», «Горничная», все дела. Просто заходит кофе взять. С подругой, без охраны, без ничего. Обычная девчонка в кроссовках и бейсболке.
— Ты гонишь! — воскликнул Денис.
— Да не, серьёзно. Она там живёт. В Малибу полно знаменитостей, они ходят по улицам. Ну, я подошёл, говорю, мол, извините, можно фото, большой фанат. Она улыбнулась, говорит «конечно». Встала рядом, я вытянул руку с телефоном, щёлкнул. Нормальное фото, она, я, позади океан и кусок вывески кафе. Поблагодарил, она ушла. Всё заняло секунд двадцать.
— И что?
— А то. Вечером выложил в соцсеть. Подписал: «Случайно встретил в Малибу». И началось. Первый комментарий: «Фотошоп». Второй: «Нейронка, видно по теням». Третий: «Артурчик, хорош врать, тени падают в разные стороны». Четвёртый, от моего же товарища по дайвингу, который, между прочим, стоял в пяти метрах и всё видел своими глазами: «Качественная работа, какую нейросеть использовал?». Я ему звоню, ору в трубку: «Ты же рядом стоял!» А он ржёт и говорит, что пошутил, но что фотка действительно выглядит как сгенерированная.
Денис засмеялся. Негромко, чтобы эхо не разнеслось по колодцу, но искренне. Я тоже улыбнулся, хотя и слышал уже эту историю.
— Так что, — закончил Артур, — не переживай насчёт однокурсников. Мы живём в таком безумном мире, где настоящая фотография с живым человеком выглядит менее убедительно, чем картинка, которую за три секунды сгенерировал искусственный интеллект. Что бы ты ни написал и не показал, кто-нибудь обязательно найдётся и скажет «нейросеть». Просто забей и получай удовольствие от того, что ты здесь, а они нет.
— Философ, — усмехнулся Денис.