Оно не поддавалось описанию в привычных терминах. Я понимаю, как нелепо это звучит, мужчина шестидесяти трёх лет, бывший коп, бывший диспетчер, говорит «не поддавалось описанию». Но это правда. Глаз видел фигуру, вертикальную, антропоморфную, с конечностями, с головой, с чем-то, что можно принять за крылья, сложенные за спиной. Мозг принимал эту информацию и тут же отбрасывал, потому что пропорции существа не складывались в целое. Руки слишком длинные. Или нет, не руки, а нечто, выполняющее функцию рук. Голова слишком вытянутая, уродливая, как если смотреть на изображение через кривое зеркало.

Цвет кожи существа менялся от холста к холсту. На одних оно казалось тёмно-серым, на других отливало металлом, как расплавленный свинец. Глаза, если это глаза, размещались не парно, а россыпью, и каждый светился собственным оттенком белого, от молочного до голубоватого. Хвост, длинный, гибкий, с утолщением на конце, обвивал ноги или исчезал с края холста.

Но самое тяжёлое, так это пейзаж. Фон, на котором существо обитало, представлял собой мир, работающий по иным законам. Гигантские каменные структуры, выраставшие из болотистой почвы, не стояли, а текли, перетекали друг в друга, как будто камень обладал свойствами жидкости. Небо, если это можно назвать небом, клубилось, закручивалось в воронки, и свечение, исходившее из-за облаков, не давало света, а поглощало его, создавая ощущение давления, нависшей массы, готовой обрушиться. У подножия структур текла река, но не вода, а тяжёлый, слоистый поток, который казался жидким металлом, и от него на холсте исходило ощущение холода, хотя холст, разумеется, не мог передавать температуру. Тёмные заросли, переплетённые лианами цвета запёкшейся крови, заполняли нижнюю часть композиции.

Я смотрел на это не больше минуты. Может, полторы. И в какой-то момент мне показалось, что линии на холсте сдвинулись. Не резко, нет, а медленно, на границе периферийного зрения, где глаз ещё ловит движение, но мозг не успевает его зафиксировать. Я моргнул. Линии замерли. Я повернул голову, и в тот момент, когда холст оказался в боковом зрении, движение возобновилось. Лианы шевельнулись. Река качнулась.

Я отвёл взгляд. Руис стоял рядом, скрестив руки на груди.

— Мерзость, правда? — произнёс он.

Я кивнул.

— Криминалисты говорят, краска обычная. Акрил, масло. Ничего особенного.

Краска обычная. Но то, что она изображала, обычным не назовёшь.

Мы пробыли в квартире около получаса. Когда вышли на улицу, я заметил, что у меня идёт кровь из носа. Тонкая, тёмная струйка, стекающая по верхней губе. Я вытер её тыльной стороной ладони и списал на сухой воздух и Санта-Ану. Правда, это повторилось на следующий день. И через день. И потом стало нормой.

***

В последующие недели дело Луизы Фишер тихо увяло. Не закрыто, нет. Официально оно оставалось открытым, числилось в базе данных LAPD как «смерть при невыясненных обстоятельствах». Но никто им не занимался. Детектив Руис получил новое задание, потом ещё одно, а потом и вовсе ушёл на больничный с хроническими мигренями, которые не поддавались лечению. Он вернулся через месяц, отработал ещё полгода и перевёлся в Бейкерсфилд, подальше от Лос-Анджелеса.

Картины исчезли. Просто исчезли. Миллер пытался выяснить, куда их отправили, и наткнулся на стену молчания. В хранилище улик их не числилось. В лабораторию они не поступали. Дневники Луизы тоже пропали. Гнездо, по словам криминалистов, «утилизировали как биологически опасный материал». Образцы слизи и фермента из раны на шее Луизы ушли «в федеральную лабораторию для дальнейшего анализа». Результаты так и не вернулись.

Я продолжал работать. Принимал звонки, заносил коды, передавал на каналы. Но что-то изменилось. Правый глаз начал подёргиваться. Сначала редко, раз или два в день, потом чаще. К осени две тысячи тринадцатого дёргался почти непрерывно, мелкой, изводящей вибрацией, от которой правая половина поля зрения слегка расплывалась. Офтальмолог диагностировал блефароспазм. Невролог назначил МРТ и нашёл «мелкоочаговые изменения в белом веществе правой височной доли», что означало, по его выражению, «микрососудистую дисфункцию». Звучало безобидно, но ощущалось иначе.

Я стал плохо спать. Не бессонница в классическом смысле. Я засыпал нормально, но просыпался в три или четыре утра от ощущения, что кто-то стоит в углу спальни. Не от звука, не от движения, а от давления. Физического давления внимания, направленного на меня из темноты. Я включал свет. Угол был пуст. Я выключал свет и лежал, глядя в потолок, пока за окном не начинало светать.

Иногда, на грани сна и яви, я видел пейзаж. Тот самый. Каменные структуры, текущие, как воск. Небо, скрученное в воронку. Реку из жидкого металла. Лианы цвета запёкшейся крови. Изображение длилось долю секунды, вспышкой, а потом рассеивалось, оставляя во рту привкус меди.

Я посмотрел на те холсты одну минуту. Может, полторы. Этого хватило.

Маркус Хейс уволился из полиции в ноябре две тысячи тринадцатого. Двадцать один год выслуги, полная пенсия. Официальная причина: «состояние здоровья». Я попытался связаться с ним через полгода. Трубку взяла его жена и сообщила, что Маркус не разговаривает. Не отказывается, не молчит из упрямства. Просто перестал говорить. Сидит в кресле у окна и смотрит во двор. А иногда что-то рисует. Она нашла стопку этих рисунков в ящике стола. На каждой, кривыми, детскими штрихами, контур крылатой фигуры.

Дэвид Миллер держался дольше. Он продолжал работать патрульным, но коллеги замечали перемены. Он похудел. Стал нервным, дёрганым. Начал носить тёмные очки даже в помещении, объясняя это светочувствительностью. Один из его напарников рассказал мне, что Миллер на дежурстве несколько раз останавливал машину, выходил на обочину и стоял, глядя в небо, минут по десять. Когда его спрашивали, что он высматривает, он отвечал: «Проверяю».

В феврале две тысячи четырнадцатого он позвонил мне. Голос ровный, спокойный.

— Новак, нам нужно поговорить. Лично. Не по телефону. Знаешь закусочную на углу Фигероа и Авеню-двадцать шесть?

Забегаловка на углу Фигероа и Авеню-двадцать шесть, мексиканская кухня, пластиковые столы, телевизор без звука в углу. Я приехал через час. Миллер уже сидел в дальней кабинке, спиной к стене, лицом ко входу. Привычка копа.

Он сильно сдал. Череп обтягивала кожа, под очками, которые он не снял, угадывались мешки. Перед ним стояла чашка кофе, к которой он не притронулся. На столе лежал манильский конверт, толстый, набитый бумагами.

— Ты тоже видишь? — спросил он вместо приветствия.

Я сел напротив. Официантка принесла мне сок.

— Что именно? — переспросил я, хотя знал ответ.

— Пейзаж. Когда закрываешь глаза. Или перед сном. Камни, которые текут. Небо, которое давит. Реку.

Я промолчал. Это означало «да».

Миллер снял очки. Я увидел его глаза и с трудом заставил себя сидеть спокойно, не дёрнуться. Белки пожелтели, а зрачки, оба зрачка, приобрели неправильную форму. Не круглую, а чуть вытянутую горизонтально. Он заметил мою реакцию.

— Окулист говорит, что это колобома, врождённый дефект, якобы просто раньше не замечали, — произнёс Миллер с горькой усмешкой. — Но я знаю, что у меня раньше зрачки нормальные были. Я в армии медкомиссию проходил, всё проверяли. Это после той квартиры.

Он подвинул конверт через стол.

— Это копии. Мой приятель работает аналитиком в местном отделении ФБР. Я попросил его пробить дело Фишер по федеральным базам. Оно там числится, Новак. Только не как убийство. Как «инцидент с высоким уровнем угрозы», что бы это ни значило. Федералы забрали улики. Картины, дневники, образцы, гнездо. Всё.

Я протянул руку к конверту. Миллер накрыл его ладонью.

— Подожди. Сначала выслушай. Через неделю после того, как забрали улики, ФБР провело рейд. Не у нас, не в квартире Фишер. На складе. Промышленная зона в Верноне. Они искали наркоторговцев, по крайней мере, так значилось в ордере. Но нашли кое-что другое.

Он поднял чашку, сделал глоток, поморщился.

— Они нашли второе гнездо, Новак. Больше первого. Намного больше. И они нашли яйца. И людей, двоих, живых, но в коме. Наркоманы со Скид Роу, которых никто не искал. И они нашли его.

— Существо? — прозвучал хрипло мой голос.

— Да. То самое. Или другое, такое же. Оно летало под крышей склада. Они открыли огонь. Девятимиллиметровые, дробовики, всё, что имелось. Попали. Несколько раз попали. И тогда оно…

Миллер замолчал. Он потёр виски обеими руками, медленно, как будто пытался стереть что-то с кожи.

— Оно растворилось. Не улетело, не убежало. Растворилось в воздухе. И на том месте, где оно стояло… нет, висело… на мгновение открылось что-то. Дыра. Разрыв. Как если бы ты порвал бумагу, а за бумагой не стена, а…

— Пейзаж, — закончил я.

Миллер кивнул.

— Тот самый. С картин Фишер. Агенты видели его несколько секунд, потом разрыв закрылся. Схлопнулся, как будто ничего не произошло. Но те, кто видел, те, кто находился рядом…

Он не договорил. Он не сумел.

Я открыл конверт. Внутри лежали ксерокопии, бледные, местами нечитаемые. Шапка первой страницы: «Федеральное Бюро Расследований. Отчёт об инциденте. Гриф: Конфиденциально». Дата: 28 мая 2013 года. Место: склад в промышленной зоне Вернона, округ Лос-Анджелес.

Я прочитал их тем вечером, дома, сидя за кухонным столом. Рука с конвертом тряслась.

— Они не убили его, Новак, — произнёс Миллер, когда я убирал конверт в карман куртки. — Они стреляли, попали, и оно ушло. Обратно. Туда. Но оно вернётся. Оно уже бывало здесь раньше. Фишер рисовала его месяцами, оно жило в её квартире, питалось ею. Оно приручило её, как мы приручаем скот. А склад с яйцами… Новак, они не уничтожили яйца. Они их забрали. Для изучения.

Он посмотрел на меня глазами с необычными зрачками, и в его взгляде я увидел не безумие, а ясность, страшную, отчётливую ясность человека, который понял что-то, чего понимать не следовало.

— Они начали его кормить, — проговорил он. — Они используют тех, кого никто не хватится. Бездомных, наркоманов. Скид Роу, Новак. Целый район, полный людей, которых не существует ни в одной базе данных. Идеальный корм.

Я хотел возразить. Хотел сказать, что это паранойя, что болезнь разрушает его рассудок, что документы могут оказаться подделкой. Но кровь из моего носа капала на салфетку, которую я прижимал к лицу, и правый глаз дёргался так сильно, что правая половина забегаловки плыла и расслаивалась.

Через три недели Дэвид Миллер скончался. Аневризма мозга. Ему исполнилось тридцать три.

***

Я читал отчёт много раз. Десятки раз. Некоторые фрагменты запомнил наизусть, хотя предпочёл бы забыть. Язык документа, сухой, казённый, лишённый эмоций, делал содержание ещё чудовищнее. Ужас, изложенный канцелярским слогом, звучит убедительнее, чем художественный вымысел, написанный автором.

Группа из девяти агентов прибыла на объект в четыре тридцать утра двадцать первого мая. Командовал операцией специальный агент Рональд Чен, двадцать лет в Бюро, специализация, организованная преступность и наркотрафик. Формальным основанием для рейда служил ордер на обыск в связи с подозрением в хранении и распространении веществ. Склад находился под наблюдением два месяца. За это время зафиксировали нерегулярные визиты неустановленных лиц, преимущественно в ночное время. Входили, но не выходили. Или выходили через другие выходы, которых на плане здания не значилось.

Склад представлял собой одноэтажное кирпичное строение с плоской крышей и высокими потолками, примерно сорок футов. Бывшее хранилище текстильной фабрики, заброшенное с девяностых. Ржавые рольставни, бетонный пол, стальные фермы под крышей. Окна заложены шлакоблоками, внутрь дневной свет не проникал.

Агенты вскрыли главные ворота и вошли двумя группами, по четыре и пять человек. Стандартное построение. Налобные фонари, бронежилеты, штурмовые винтовки M4 и дробовики Remington 870. Первое, что они отметили, так это температуру. Внутри склада воздух оказался на пятнадцать градусов холоднее, чем снаружи, при том что май в Лос-Анджелесе, да ещё во время Санта-Аны, означает тридцать пять в тени. В здании не функционировали ни кондиционеры, ни вентиляция. Источник холода не установлен.

Второе: запах. Агент Чен описал его в отчёте как «интенсивный органический запах неопределённого происхождения, вызывающий рвотный рефлекс». Перезревшие фрукты, медь и горелый пластик. Я узнал этот набор. Квартира Луизы Фишер пахла точно так же, только слабее.

Третье: звук. Низкий, ритмичный гул, на пороге слышимости, который ощущался не ушами, а всем телом. Как если бы под бетонным полом работал огромный генератор, только никакого генератора там не имелось.

Группа «Альфа» двинулась вдоль левой стены. Группа «Браво», вдоль правой. В центре склада обнаружили скопление предметов, которое в отчёте обозначено как «биологическая структура номер один». Гнездо. Диаметром около тринадцати футов, высотой около шести с половиной. По описанию, оно выглядело как увеличенная копия того, что нашли в квартире Фишер. Хитиновые пластины, человеческие волосы, фрагменты одежды, кости. Но масштаб иной. Если гнездо в квартире напоминало осиное, то это скорее термитник. Или кокон.

Внутри и вокруг гнезда располагались «объекты сферической формы, диаметром от шести до десяти дюймов, с полупрозрачной оболочкой, содержащей биологическую субстанцию». Яйца. Агент Чен насчитал семь штук. Некоторые пульсировали. Он употребил именно это слово: «пульсировали».

В восточной части склада, у стены, на бетонном полу лежали два человека. Мужчина и женщина, оба в одежде бездомных, грязные, истощённые. Глаза открыты, зрачки расширены до предела, реакция на свет отсутствует. Пульс нитевидный, дыхание поверхностное. Кома. На шее каждого, чуть ниже левого уха, круглое отверстие с ровными краями, идентичное тому, что обнаружили у Луизы Фишер. Но в отличие от Луизы, эти двое ещё жили. Существо питалось ими, но не до конца. Порционно.