Агент Чен вызвал медицинскую бригаду и приказал группе «Браво» обеспечить периметр. Группа «Альфа» продолжила осмотр.

В этот момент агент Паркер, замыкающий группы «Альфа», поднял голову и направил фонарь вверх, под крышу.

Оно висело на стальной ферме, вцепившись в перекладину чем-то, что агент Паркер описал как «верхние конечности с удлинёнными фалангами». Крылья сложены за спиной. Хвост обвивает ферму. Кожа металлического оттенка, отражающая свет фонаря рассеянным, тусклым мерцанием. Глаза, множество, россыпь белых точек разной интенсивности, смотрели вниз.

Паркер закричал. В отчёте это названо «голосовым сигналом тревоги». Миллер, пересказывая мне со слов своего человека в ФБР, употребил слово «закричал».

Паркер закричал, и существо упало с фермы. Не спрыгнуло, не спланировало, а упало, как камень, а буквально в футе от пола раскрыло крылья, и удар воздуха от размаха опрокинул двоих агентов на бетон.

Огонь открыли все, кто имел прямую линию прицеливания. Пять стволов. М4, дробовики, штатные «Глоки». Звук в замкнутом пространстве склада превратился в сплошной рёв, от которого болели барабанные перепонки. Пули попадали в тело существа. Чен утверждал это категорически. Он видел, как пуля из его М4 вошла в плечо твари, и также увидел, как плоть в месте попадания раскрылась, как лепесток, и тут же сомкнулась. Ни крови, ни раны. Дробь из «Ремингтона» оставила на коже существа отверстия, которые выправились через долю секунды, как вмятины на резиновом мяче.

Существо издало звук. Не крик, не рёв, а низкочастотный гул, который Чен описал как «инфразвуковую волну, ощущаемую всем телом». У троих агентов мгновенно пошла кровь из носа и ушей. Одного вырвало. Другой потерял ориентацию и принялся стрелять в стену.

А потом существо остановилось. Зависло в воздухе, в центре склада, и воздух вокруг него начал искажаться. Чен написал: «Пространство в радиусе примерно шести футов от объекта подверглось визуальной деформации, сопоставимой с сильным тепловым маревом, однако температура воздуха в зоне деформации, по субъективным ощущениям, резко понизилась». Свечение. Тело существа начало излучать свет, холодный, голубовато-белый, и в этом свете на его коже проступила мелкая, как пыльца, субстанция, которая отделялась от поверхности и повисала в воздухе мерцающим облаком.

Разрыв произошёл за спиной существа. Пространство раскололось. Не бесшумно, а со звуком, который Чен описал как «треск статического электричества, усиленный в тысячи раз». Края разрыва мерцали, а за ними, в проёме, неровном, рваном, как рана, открылся пейзаж. Тот самый.

Каменные структуры, текущие, как расплавленный воск. Багровое небо, закрученное в воронку. Река из жидкого металла, несущая холод. Заросли, переплетённые лианами цвета запёкшейся крови. И на горизонте, за пределами различимости, движение. Что-то шевелилось там, в глубине чужого мира, что-то большое, что-то множественное.

Разрыв просуществовал от трёх до пяти секунд. Существо шагнуло в него, или вплыло, или втянулось. Края сомкнулись. Воздух хлопнул, как будто лопнул воздушный шар размером с комнату. Мерцающая пыльца осела на пол, на стены, на людей.

Склад погрузился в тишину. Агенты стояли на своих позициях, оглушённые, с кровоточащими носами и ушами, и смотрели на пустое место, где секунду назад зияла дыра в другую реальность.

Чен первым опустил оружие. В отчёте он написал: «Объект покинул зону операции нестандартным способом. Дальнейший осмотр территории результатов не принёс».

«Нестандартным способом». Вот так пишут, когда существо из другого измерения растворяется в воздухе у тебя на глазах.

Двое коматозников умерли по дороге в госпиталь, не приходя в сознание. Яйца изъяли и вывезли в неизвестном направлении. Гнездо разобрали и вывезли тоже. Склад через неделю снесли. На его месте теперь парковка.

Приписка к отчёту, сделанная от руки, другим почерком, крупнее и небрежнее, чем основной текст: «Двое свидетелей, а также агенты, соприкасавшиеся с объектом визуально, скончались в течение двадцати семи часов. Итоги вскрытия направлены отдельным отчётом».

Двадцать семь часов. Агенты провели рядом с существом несколько минут. Видели разрыв несколько секунд. И этого хватило.

Я посмотрел на картины Луизы Фишер примерно полторы минуты, и десять лет спустя мой правый глаз почти не видит, рука трясётся, а каждую ночь я просыпаюсь от кошмаров.

***

Бурбон в стакане закончился. Я поставил стакан на перила веранды и откинулся в кресле. Над каньоном уже полностью стемнело. Звёзды высыпали россыпью, крупные, яркие, какими они бывают только вдали от городского зарева. Сверчки стрекотали в сухой траве. Где-то далеко, на шоссе, прошуршал запоздалый грузовик.

Десять лет. Я вышел на пенсию в две тысячи шестнадцатом, когда тремор в правой руке стал таким, что я не мог точно набирать коды на клавиатуре. Врачи написали «эссенциальный тремор», «идиопатическая нейропатия», «стрессовое расстройство». Красивые, пустые слова, за которыми прячется одно: мы не знаем, что с вами.

Но я знаю. Я видел то, что не предназначалось для человеческого восприятия. Не глазами, нет. Глаза только передали сигнал. Мозг его принял, и мозг не справился. Как если бы в бытовую розетку воткнули кабель высоковольтной линии. Проводка сгорела. Медленно, не сразу, но необратимо.

Хейс жив, но не разговаривает и не узнаёт жену. Миллер мёртв. Руис, последнее, что я слышал, лечится от эпилепсии, которой у него не существовало до тридцати пяти лет. Роберт О'Браян мёртв. Луиза Фишер мертва. Агенты ФБР, которые видели разрыв, мертвы. Коматозники со склада мертвы. Все, кто прикоснулся к этому, несут на себе отпечаток. Как радиационный ожог, который проявляется не сразу, а спустя дни, недели, годы.

И я не могу перестать думать о яйцах. Семь штук. Их не уничтожили. Их забрали. «Для изучения», как написал агент Чен. Изучения чего? Что можно извлечь из яиц существа, которое приходит из мира, нарушающего законы пространства? Что можно выяснить, препарируя зародыш твари, чей взгляд убивает за двадцать семь часов, а взгляд на картину делает тебя инвалидом?

Миллер говорил, что «Они начали его кормить». Я не знаю, правда ли это. Не знаю, превратил ли Миллер свой страх в теорию заговора, или он всё-таки мне сказал не всё. Но я знаю одно, что Скид Роу никуда не делся. Палаточные лагеря стоят на прежних местах. Люди пропадают. Каждый год в Лос-Анджелесе исчезают сотни бездомных, которых никто не ищет, потому что некому подать заявление. Статистика не растёт и не падает. Она держится на стабильном, ровном уровне, как температура в инкубаторе.

Я не знаю, что случилось с существом. Ушло ли оно навсегда. Вернулось ли. Одно ли оно. Или их много, и они проникают сюда через трещины, которые невидимы обычному глазу, но которые Луиза Фишер научилась рисовать, потому что тварь показала ей свой мир в обмен на её кровь, её дофамин, её способность видеть цвет и форму так, как не видят другие.

Я закрываю глаза. Пейзаж тут же вспыхивает на внутренней стороне век и гаснет. Каменные структуры. Небо-воронка. Река. Лианы. Движение на горизонте.

Я открыл глаза. Поднял руку. Дрожащую, ненадёжную руку шестидесятитрёхлетнего мужчины, который отдал двадцать лет улицам Лос-Анджелеса и ещё три года голосам в наушниках.

Тень от моей руки упала на перила веранды. Фонарь над входной дверью отбрасывал её чётко, резко, как вырезанную из чёрной бумаги.

Я посмотрел на тень. Потом посмотрел на руку. Потом снова на тень. И пальцы на тени оказались длиннее. Значительно длиннее, чем на моей настоящей руке. И между ними, там, где полагалось светиться пустому пространству, темнела перепонка. Тонкая, натянутая, как кожа на крыле летучей мыши.

Я сжал руку в кулак. Тень на перилах повторила движение. Потом пальцы тени сомкнулись, и перепонки исчезли. Показалось. Просто показалось.

Из темноты над каньоном донёсся звук. Не крик совы, не шорох ветра, а низкий, ритмичный гул, на пороге слышимости, который ощущался не ушами, а всем телом.

Я встал, подобрал стакан и вошёл в дом. Закрыл за собой дверь. Повернул замок. Задёрнул шторы. Гул прекратился.