Хейс постучал снова. Подождал десять секунд, а потом положил ладонь на дверную ручку. Та легко подалась вниз, и дверь приоткрылась с тихим скрипом петель.

— Полиция! Есть кто дома?

Миллер расстегнул кобуру. Хейс уже держал свой «Глок-22», направив ствол вниз, вдоль бедра. Стандартная процедура.

Они вошли, и квартира открылась им коротким коридором, заваленным вещами так, что пройти можно было только боком. Картонные коробки, холсты без рам, прислонённые к стене стопками, полиэтиленовые мешки с тряпьём. Под ногами шуршали газеты, листы бумаги, перекатывались засохшие тюбики краски. Воздух в коридоре стоял неподвижный и густой, так как Санта-Ана сюда не добирался. Пахло неприятно, сладковато, тяжёлым, как перезревший фрукт, который уже начал подгнивать.

Сквозь эту сладость пробивалась нотка химии, чуть едкая, синтетическая вонь, знакомая любому копу, работавшему на улицах Южного Централа. Так пахнет «тина», дешёвый уличный мет, который варят прямо в кухонных раковинах из аптечного сиропа от кашля и литиевых батареек.

Хейс вошёл первым. Миллер прикрывал сзади, держа фонарь в левой руке, а «Глок», в правой. Они двигались след в след, стараясь не наступать на разбросанный хлам. В таких притонах под слоем газет часто прячутся использованные шприцы, способные пробить подошву берца.

Луч фонаря скользнул по стенам коридора, по потолку, где штукатурка вспучилась и осыпалась пластами, обнажив решётку дранки. На стене кто-то нарисовал углём контур человеческой фигуры, вытянутой, непропорциональной, с руками, свисающими ниже колен. Рисунок выглядел как детская каракуля, но от него тянуло чем-то тошнотворным, чем-то, что Миллер потом не мог описать словами.

Планировка квартиры оказалась простой. Коридор вёл в гостиную. Слева кухня, справа ванная, а в глубине, за дверным проёмом без двери, спальня. Они начали с гостиной.

Гостиная служила одновременно мастерской. Вдоль стен на полу, на стульях, на продавленном диване громоздились холсты. Десятки холстов. На некоторых красовались вполне обычные городские пейзажи. Мосты, переулки, палаточные лагеря Скид Роу. Другие выглядели абстрактно. Беспорядочные пятна цвета, мазки, потёки. А третьи…

Миллер рассказывал мне потом, что именно при взгляде на эти третьи холсты он впервые почувствовал, как что-то внутри него сместилось. Не страх, нет. Ощущение было ближе к тому, когда стоишь на краю высокого обрыва и заглядываешь вниз. Глаза видели краски на холсте, а мозг отказывался собирать их в единый образ.

На столе у окна лежали конверты, квитанции, просроченные счета. Имя адресата: Луиза М. Фишер.

Хейс осмотрел кухню. Грязная посуда в раковине, покрытая зеленоватой плёнкой плесени. Холодильник гудел натужно, как умирающее животное. На столешнице стояла кружка с окаменевшим чайным пакетиком и крошечный пластиковый зип-пакет с остатками мутных, похожих на колотый лёд кристаллов. Метамфетамин, «лёд», определил Хейс. Он не стал прикасаться к улике, а лишь зафиксировал её взглядом. Для рапорта всё равно придётся вызывать криминалистов с экспресс-тестами. Ванная пустая, зеркало над раковиной треснуло наискось.

Оставалась ещё спальня, которую следовало проверить.

Запах усилился, когда они подошли к проёму. Сладость стала гуще, плотнее, и медная нота проступила отчётливее. Миллер сказал мне потом, что это напоминало запах мясного прилавка, если бы мясо на нём начало тухнуть. Горло перехватило, и он машинально потянул ворот рубашки, как будто это могло помочь.

Хейс вошёл первым. Фонарь в одной руке, пистолет в другой. И остановился. На кровати, на скомканных простынях непонятного цвета, лежала женщина. Миллер увидел её из-за плеча Хейса и сначала подумал, что это манекен, реквизит, чья-то нездоровая шутка. Потому что тело выглядело неправильно. Оно выглядело так, словно его выжали, как мокрую тряпку, вывернули наизнанку и высушили на солнце. Кожа обтягивала кости без всякого намёка на плоть, мышцы, жир, органы. Как пергамент, натянутый на каркас. Запавшие глазницы, разинутый рот, в котором зубы оскалились неестественно длинными из-за того, что дёсны усохли и обнажили корни. Пальцы были скрючены, ногти впились в ткань простыни. Волосы, тёмные, спутанные, раскинулись по подушке. Единственное, кстати, что выглядело нетронутым, живым, словно они продолжали расти после того, как всё остальное прекратило существование.

Лицо. Миллер не мог забыть лицо. Он говорил мне, что мумифицированные останки обычно выглядят как воск, нейтрально, без выражения. Но лицо Луизы Фишер сохранило гримасу. Не страх, не боль, а что-то среднее между экстазом и безумием. Рот раскрыт не в крике, а как будто она пыталась вдохнуть что-то невидимое, впустить в себя. Брови приподняты, морщины на лбу. Она умерла не сопротивляясь.

На прикроватной тумбочке горел ночник с жёлтым абажуром. Тусклый конус света падал на лицо мертвеца, и тени в глазницах шевелились при малейшем движении воздуха.

Хейс опустил пистолет. Миллер слышал, как сержант сглотнул, тяжело и медленно, словно проталкивал через горло кусок стекла. За двадцать один год Хейс видел тела, разорванные очередью из автомата, видел жертв пожаров, обугленные до неузнаваемости, видел трупы бездомных, пролежавшие в канавах неделями. Но это выходило за рамки его опыта.

— Господи, — выдавил единственное слово Хейс.

Миллер отвёл луч фонаря от кровати и направил в угол комнаты. И замер.

В дальнем углу, за массивным платяным шкафом, отодвинутым от стены на пару футов, располагалось нечто. Нечто, чему Миллер в первый момент не смог подобрать названия. Это выглядело как нарост, как опухоль, выросшая из самого здания. Масса высотой по пояс, неправильной формы, слепленная из материала, который при ближайшем рассмотрении оказался органическим. Хитиновые пластины, матовые, цвета кости, перемежались прядями человеческих волос, вплавленных в структуру, как арматура в бетон. Ошмётки ткани, фрагменты картона, мелкие кости, грызунов и птиц, торчали из поверхности, покрытой плёнкой засохшей слизи. Сама слизь поблёскивала в свете фонаря, маслянистая, с перламутровым отливом.

Запах исходил отсюда. Медь, гниющие фрукты и горелый пластик. Миллер почувствовал, как к горлу подкатывает волна тошноты, горячая, неудержимая. Он отвернулся и несколько секунд стоял, упершись рукой в дверной косяк, дыша через рот. Хейс за его спиной молча смотрел на гнездо. Именно это слово пришло в голову обоим. Гнездо. Потому что оно напоминало гнездо, свитое чем-то, что использовало вместо веточек и перьев совсем другой материал.

— Вызывай подкрепление, — произнёс Хейс негромко.

Миллер поднёс рацию к губам и нажал кнопку передачи. Палец соскользнул, потому что рука стала мокрой. Он нажал снова.

— Диспетчер, здесь юнит семь-Адам-тридцать один, мы на Ист-Сикст, дом двенадцать, квартира шесть-Би. Код один-восемь-семь. Обнаружено тело. Нужна группа криминалистов и коронер.

Через пятнадцать минут здание оцепили. Приехали ещё два экипажа, а за ними, фургон криминалистической лаборатории LAPD. Хейс и Миллер вышли на улицу и стояли у машины, не глядя друг на друга. Хейс курил, но сигарета в его пальцах дрожала. Миллер сидел на капоте и просто рассматривал свои ладони.

О'Браян всё ещё находился у стены напротив. Он видел суету, мигалки, людей в форме и понял, что в квартире нашли нечто серьёзное. Мужчина подошёл к Миллеру.

— Что там? — спросил О'Браян. — Вы нашли его? То существо?

Миллер поднял голову. В свете уличного фонаря лицо О'Браяна выглядело серым, каким-то смятым.

— Нет, сэр. Мы нашли женщину. Мёртвую.

О'Браян прижал ладонь ко рту. Постоял так несколько секунд, потом медленно опустил руку.

— Это оно её убило?

— Мы пока ничего не знаем, сэр. Вам нужно будет дать показания детективам. Подождите здесь.

О'Браян кивнул и отступил на прежнее место у стены. Он простоял там ещё два часа, пока детективы из отдела убийств не сняли с него показания. Потом его отпустили.

Через четверо суток Роберт О'Браян скончался.

***

Историю Луизы Фишер собирали по частям, как мозаику, где половина фрагментов потеряна, а оставшиеся не стыкуются друг с другом.

Ей на момент гибели было тридцать два. Родилась и выросла в Кэмдене, штат Нью-Джерси, городе, который несколько раз подряд признавался самым опасным в Соединённых Штатах. Мать работала санитаркой в доме престарелых, а отца Луиза не знала. В детстве она рисовала на всём подряд, на полях учебников, на стенах, на бумажных пакетах из-под продуктов. Учитель в средней школе заметил её способности и помог оформить заявку на стипендию в Школу дизайна Парсонса в Нью-Йорке. Луиза не прошла, и поэтому подала заявку в Институт искусств в Филадельфии, не прошла снова. Перебралась в Лос-Анджелес в две тысячи одиннадцатом, где снимала койку в общежитии для бездомных, подрабатывала в основном оформителем витрин и писала картины, которые никто не покупал.

Метамфетамин появился в её жизни зимой две тысячи двенадцатого. На Скид Роу «лёд» можно было достать в каждой третьей палатке, за гроши. Он давал эйфорию, обострённое восприятие цвета и формы, бессонницу на трое суток и ощущение, что мир наконец-то обрёл резкость. Для художника, отчаявшегося и голодного, это звучало как сделка с дьяволом. Вероятно, так оно и оказалось, только дьявол пришёл не в метафизическом, а в совершенно буквальном смысле.

В её квартире нашли четыре тетради. Обычные, в клетку, с логотипом «Dollar Tree» на обложке. Дневники. Записи начинались с января две тысячи тринадцатого и обрывались за неделю до смерти. Почерк Луизы менялся от страницы к странице. Сначала аккуратный, мелкий, а потом всё размашистее, нервнее, с провалами, когда строчки наезжали друг на друга, а слова сокращались до первых букв.

Миллер пересказал мне некоторые записи по памяти. Я запомнил пару.

«Оно приходит ночью. Не через дверь. Через окно. Я оставляю створки открытыми, потому что оно просило. Оно не говорит словами. Оно говорит картинками. Когда оно рядом, я вижу его мир. Металлические реки, башни из камня, который дышит. Багровое небо. Мне не страшно. Мне красиво. Я рисую то, что оно показывает. Я никогда такого не видела. Оно забирает немного. Совсем немного. Я почти не чувствую».

А вот в другой записи, почерк уже неразборчив, буквы наползают друг на друга.

«Сегодня я смотрела в зеркало. У меня выпал зуб. Передний, верхний. Просто выпал, когда я чистила. Десна не кровоточила. Она была сухая. Как бумага. Я потрогала остальные, два шатаются. Оно говорит, что кости ему не нужны. Только то, что жидкое. Я стала меньше. Я помещаюсь в собственное платье с запасом. Скоро, говорит оно, я стану лёгкой. И тогда мы полетим».

При вскрытии судмедэксперт округа Лос-Анджелес установил, что тело Луизы Фишер содержало менее восьми процентов жидкости от нормы. Кровь, лимфа, спинномозговая жидкость, всё высосано. Внутренние органы превратились в сухие, хрупкие оболочки, как скорлупки. В мягких тканях шеи, чуть ниже левого уха, обнаружилось круглое отверстие диаметром около сантиметра с ровными, аккуратными краями, как будто проделанное хирургическим инструментом. Вокруг отверстия кожа потемнела, приобрела лиловый оттенок. Судмедэксперт взял мазок из раневого канала. В биоматериале обнаружились следы неизвестного фермента, органического соединения, которое не соответствовало ни одному каталогизированному веществу. Результаты анализа засекретили.

Метамфетамин в крови Луизы присутствовал в количестве, соответствующем дозе, принятой за несколько часов до смерти. Но метамфетамин не высасывает из человека четыре с половиной литра крови. Метамфетамин не строит гнёзда из хитина и человеческих волос.

Роберт О'Браян умер восемнадцатого мая в отделении интенсивной терапии госпиталя LAC+USC. Причина смерти в медицинском заключении: «полиорганная недостаточность неустановленной этиологии». По словам медсестры, с которой Миллер разговаривал неофициально, последние сутки жизни О'Браян провёл в состоянии острого, некупируемого психоза. Он кричал, что «они смотрят сквозь стены». В какой-то момент, воспользовавшись секундной потерей бдительности санитаров, он голыми пальцами извлёк себе оба глазных яблока, потому что «не мог перестать видеть». Только после этого его намертво привязали ремнями к кровати.

Миллер слушал её, лениво помешивая остывающий кофе пластиковой палочкой. Его лицо не дрогнуло. Дело было не его, отчёты писать не ему, а потому чужое безумие вызывало у него лишь вялый профессиональный интерес.

— Надо же, — сухо хмыкнул он, глядя в окно. — И ведь не поленился. Это же какая сила воли нужна, чтобы самому себе пальцами глазные мышцы порвать. Вы там ему успокоительное вообще кололи или только чистым физраствором?

Я узнал об этом позже. В тот момент, сидя за своим терминалом в подвале на Саут-Сан-Педро-стрит, я не думал ни о Луизе Фишер, ни о Роберте О'Браяне. Я обрабатывал очередной вызов, очередной код, очередной крик в наушниках. Звонок О'Браяна затерялся в потоке, как камешек на дне реки.

А потом меня попросили приехать на место. Не как диспетчера. Как бывшего патрульного, который двадцать лет работал в этом районе и мог, по мнению детектива Руиса, «помочь с контекстом». Руис занимался делом Фишер, и ему требовался человек, знающий Скид Роу. Я приехал на следующий день после обнаружения тела, пятнадцатого мая, около полудня.

Квартиру ещё не опечатали. Криминалисты сняли отпечатки, собрали образцы, увезли тело. Остались меловые контуры, жёлтая лента и запах, тот самый запах, который впитался в стены и мебель и не хотел уходить.

Я осмотрел гостиную. Руис показал мне холсты, те самые, третьи. Они стояли вдоль стены, прикрытые простынёй, и когда он откинул ткань, я увидел их.

Их набралось штук пятнадцать или около того. Одни маленькие, не больше альбомного листа. Другие, пять на шесть с половиной футов, в самодельных рамах из реек. И на каждом, в центре или на периферии, присутствовало Существо.