Гнездо
Летучая мышь вынырнула из темноты, мелькнула на фоне гаснущего неба и сразу же пропала. Я проводил её взглядом с веранды, сжимая в руке стакан с бурбоном, и почувствовал, как правый глаз снова задёргался. Нервный тик, сказал мне доктор Парсонс. Хронический, неизлечимый.
Мне шестьдесят три, и я живу один в маленьком домике в Санта-Кларите, а последний раз выходил в магазин четыре дня назад. Рука, которой я держу стакан, мелко подрагивает. Она подрагивает всегда, ещё с две тысячи тринадцатого.
Запах цветущего жасмина доносится с соседского участка, смешиваясь с сухим привкусом каньонной пыли на зубах. Вечер выдался тихим, из тех, когда слышно, как за милю шуршат шины по Сьерра-Хайвей. Я сделал глоток, и бурбон обжёг горло привычным теплом, и именно в эту секунду, глядя в тёмное пятно, куда нырнула летучая мышь, я вспомнил. Нет, неправильно. Я не вспомнил. Я никогда не забывал. Просто иногда, в тихие вечера, когда тело расслабляется и контроль ослабевает, память поднимает со дна то, что я старательно топлю каждый день.
Я устроился диспетчером экстренной связи в две тысячи десятом. Колл-центр LAPD, Южный дивизион. Мне тогда стукнуло пятьдесят. За плечами двадцать лет в патрульной службе, раздробленное колено и развод, после которого Мэри забрала дочь в Портленд. Пуля разнесла суставную поверхность, и меня списали с улицы за стол, к монитору и гарнитуре. Впрочем, я не жаловался. К пятидесяти устаёшь от чужой крови.
> Последние восемь лет на улице я провёл в Юго-Восточном дивизионе, в группе по борьбе с наркотиками. Скид Роу. Наша задача была не ловить дилеров, так как их все равно ловили, а составлять карту. Кто поставляет прекурсоры. Где расположены подпольные лаборатории. Какие партии «льда» идут через мексиканскую границу, а какие варят прямо в подвалах на Ист-Сикст.
Я знал, что в палатке на углу Шестой и Сан-Педро метамфетамин продают не россыпью, а уже расфасованным в зип-пакеты, и что эту партию привезли не из Соноры, а сварили в автомастерской за два квартала.
Я знал запах «тины» до того, как он становился очевидным для санитарного патруля. Я знал лица постоянных клиентов, их клички, их норы. Эта информация оседала в рапортах и базах данных.
И через три года после моего ухода со службы, когда детектив Руис взял дело Луизы Фишер, он поднял архивные файлы по Скид Роу. Моя фамилия всплыла в двух десятках документов, связанных с наркотрафиком в этом квадрате. Руису нужен был консультант, который мог по одному виду зип-пакета и остаткам вещества определить происхождение товара и, возможно, выйти на дилера, снабжавшего Фишер.
Мой бывший начальник дал разрешение на контакт. Так я и оказался в той квартире. Не как диспетчер, не как коп, а как картограф местного ада. Но вначале был звонок…
Центр обработки вызовов занимал подвальный этаж административного здания на Саут-Сан-Педро-стрит. Потолок был низкий, бетонный, выкрашенный серой краской, которая местами вспучилась от влаги. Ряды терминалов, каждый с тремя мониторами. Над головой гудели трубки люминесцентных ламп, и этот гул, монотонный, на грани слышимости, врастал в черепную кость к концу двенадцатичасовой смены. Там всегда пахло кофе из автомата в коридоре, который варил что-то среднее между машинным маслом и собачьем дерьмом. Мы пили его литрами.
Работа диспетчера 911 устроена так, что ты принимаешь звонок, классифицируешь, заносишь в систему CAD, передаёшь на канал нужному подразделению. Звучит просто. Но между тобой и человеком на том конце провода нет ничего, кроме голоса. Ты не видишь его лицо. Не видишь, истекает ли он кровью или блюёт на пол. У тебя только звук, и ты учишься читать его, как сейсмограф читает подземные толчки. Частота дыхания. Паузы. Фоновые шумы. Ты слышишь плач ребёнка за стеной, и тебе нужно понять, это телевизор или ребёнок действительно плачет. Ты слышишь хлопок, и тебе нужно решить за полсекунды, это выстрел или захлопнутая дверь. Ошибёшься, кто-то умрёт.
Нас учили говорить ровно. Без эмоций. Протокол требовал так называемого «диспетчерского тона», выхолощенного, спокойного, как голос автоответчика. Мы ставили стену между собой и тем, что слышали. Я научился этому. Женщина, которая рыдает в трубку, потому что муж сломал ей руку. Адрес, код, тип вызова. Четыре-пятнадцать, бытовой конфликт. А когда снимаешь гарнитуру и выходишь покурить к мусорным бакам на задний двор, то снова становишься человеком. Или тем, что от него осталось.
И знаете, я проработал так три года, прежде чем раздался тот звонок.
Четырнадцатое мая, две тысячи тринадцатый. Вторник. Я помню день недели, потому что по вторникам у нас дежурила усечённая смена, шесть диспетчеров вместо восьми. Кондиционер в зале сломался ещё утром, и к десяти вечера воздух загустел настолько, что рубашка липла к спине. Я сидел на позиции четыре, потягивал уже третий стакан бурды из автомата и обрабатывал рутину. Код четыреста пятьдесят девять, проникновение в бакалейную лавку на Сентрал-авеню. Код пять-ноль-пять-ноль, бездомный буянит у Миссии Полуночной Звезды. Обычная ночь Южного Лос-Анджелеса, если обычным можно назвать город, где за сутки случается в среднем шесть убийств.
В двадцать два сорок шесть на моём мониторе высветился входящий. Номер, судя по коду, местный сотовый. Я принял вызов и произнёс стандартную формулу.
— Девять-один-один, оператор Новак. Что у вас произошло?
Несколько мгновений в трубке шумело. Не статика, а живой шум ночной улицы, отдалённый лай, низкий рокот грузовика, чьи-то шаги по бетону. И дыхание. Частое, рваное, через рот.
— Здравствуйте, меня зовут Роберт О'Браян.
Голос мужской, лет сорок пять или около того. Мягкий южный акцент, какой встречается у выходцев из Кентукки или Теннесси. Он растягивал гласные и глотал окончания, так что «О'Браян» прозвучало как «О'Бран».
— Я хочу сообщить… Господи… Я только что видел…
— Сэр, не торопитесь. Вы в безопасности?
— Да, я… Я на улице. Я стою на тротуаре. Никого рядом нет. Но эта штука…
Он сглотнул. Я слышал этот звук отчётливо.
— Какая штука, сэр? Назовите, пожалуйста, ваш адрес.
— Скид Роу. Ист-Сикст-стрит, дом двенадцать. Я шёл мимо, так как мне нужно на Сан-Педро к автобусной остановке. Я всегда хожу этой дорогой. Ну в общем, и вдруг из окна, из верхнего окна, вылетело… Оно вылетело, слышите?
— Что именно вылетело, сэр?
— Я не знаю, как это назвать. Оно выглядело как… как человек. Но не человек. У него крылья. И хвост. Оно спикировало вниз, пролетело прямо над моей головой. Я даже почувствовал ветер от него, от крыльев, слышите? А потом оно скрылось за крышами.
Я переключил микрофон в режим приглушённого фона и набрал код на CAD-терминале. Код четыреста пятнадцать, нарушение общественного порядка. Подкатегория: подозрительная активность. Район: Скид Роу.
— Сэр, вы уверены, что это не могла быть крупная птица или летучая мышь?
— Нет!
Он почти выкрикнул это.
— Нет, послушайте. Я знаю, как выглядят птицы. Я знаю, как выглядят летучие мыши. Это… Оно размером с человека. Может, больше. Оно тёмное, и оно двигается не так, как двигается птица. Оно складывало крылья, когда пикировало, а потом раскрывало их, и они… они не из перьев. Они другие.
Я молчал секунду. Фоном в наушниках щёлкнула клавиатура диспетчера Мартинеса на соседней позиции. Кто-то кашлянул.
— Вы употребляли сегодня алкоголь или какие-либо вещества, сэр?
— Нет! Чёрт возьми, я трезвый. Я просто шёл домой с работы. Я работаю ночным грузчиком на оптовом рынке, можете проверить.
— Хорошо, сэр. Вы не пострадали?
— Нет, оно меня не тронуло. Но я думал, оно нападёт. Оно прошло так низко… Я присел, закрыл голову руками, а когда поднял, его уже не видать.
— Вы можете определить, из какого окна оно вылетело?
Пауза. Я слышал, как он переминается с ноги на ногу. Подошвы шаркали по бетону.
— Шестой этаж, по-моему. Там окно распахнуто. И свет горит. Тусклый такой, желтоватый.
— Хорошо, мистер О'Браян. Я направляю на место патрульный экипаж. Пожалуйста, оставайтесь где находитесь и не приближайтесь к зданию. Офицеры прибудут в ближайшие минуты.
— Да. Да, только поторопите их, ладно? Я боюсь, что эта штука может вернуться.
Его голос дрогнул на последнем слове. Не истерика, не паника, а настоящий, глубинный ужас человека, который увидел что-то, чему не может найти объяснения. Я слышал тысячи испуганных голосов, и я научился отличать ложь, наркотический бред и реальный страх. Роберт О'Браян не врал и не бредил. Он верил в то, что говорил.
Я передал вызов на канал Юго-Восточного дивизиона и вернулся к рутине. Код один-восемь-семь на Мэйпл-стрит. Поножовщина у ликёрного магазина. Привычное дело.
Но голос О'Браяна зацепился за мои воспоминания и не отпускал.
***
То, что произошло дальше, я восстановил по кускам. Частично из рапортов, которые ещё не успели засекретить. Частично из разговоров с теми, кто побывал в той квартире. Частично из слов Дэвида Миллера, который рассказал мне всё за несколько недель до своей смерти, но об этом позже.
Патрульный автомобиль прибыл к двенадцатому дому на Ист-Сикст-стрит в двадцать два пятьдесят семь. Чёрно-белый «Краун Виктория» с эмблемой LAPD на дверце. Два офицера. Сержант Маркус Хейс, сорок восемь лет, двадцать один год в департаменте. И офицер Дэвид Миллер, тридцать два, пять лет на службе.
Санта-Ана дул в ту ночь. Сухой, горячий ветер из пустыни, который скатывается через перевалы Сан-Габриэль и превращает Лос-Анджелес в духовку. Старожилы говорят, что Санта-Ана сводит людей с ума. Статистика это подтверждает. В дни Санта-Аны количество вызовов на линию 911 вырастает на четверть. Домашнее насилие, поджоги, психотические эпизоды. Город скрипит зубами под этим ветром в буквальном смысле этого слова.
Скид Роу в полночь… это Скид Роу. Несколько кварталов в самом сердце Даунтауна, зажатых между финансовым районом и Литл-Токио, где тротуары превращаются в палаточные лагеря, а запах нечистот, застарелой мочи и метамфетамина, плотно висит в воздухе. Ряды синих и серых палаток тянулись вдоль Ист-Сикст-стрит, как огромные личинки, шевелящиеся изнутри. Между ними бродили люди, потерявшие дом, рассудок, имя. Кто-то бормотал, обращаясь к невидимому собеседнику. Кто-то спал, свернувшись на картонке. Кто-то стоял неподвижно, глядя в стену, и фонарный свет отражался в его зрачках, как в стеклянных шариках.
Дом двенадцать представлял собой шестиэтажное кирпичное здание, выстроенное в двадцатых годах прошлого века, когда этот район ещё не скатился в ад. Когда-то здесь располагался отель «Кларемонт», потом ночлежка, потом сквот. К две тысячи тринадцатому здание числилось жилым домом, хотя «жилым» его можно было назвать лишь с натяжкой. Облупившийся фасад, пожарные лестницы в ржавых потёках, окна, заколоченные фанерой через одно. На первом этаже размещался магазин «99 центов», с затянутой решёткой витриной. Парадная дверь не запиралась, потому что замок выломали года три назад, и никто не утруждал себя ремонтом.
Роберт О'Браян стоял на тротуаре через дорогу. Хейс описал его в рапорте как «белого мужчину среднего телосложения, примерно сорок пять лет, в рабочей куртке и джинсах, без видимых признаков интоксикации». О'Браян подошёл к машине, на ходу запихивая телефон в карман.
— Слава богу, вы приехали, — проговорил он, и его голос, тот самый голос, который я слышал десять минут назад через гарнитуру, прозвучал глуше, сдавленнее. — Оно вылетело оттуда. Вон то окно, видите? Шестой этаж, второе слева. Свет ещё горит.
Хейс поднял голову. Миллер тоже. Окно на шестом этаже действительно светилось тусклым охряным пятном. Створки распахнуты, занавески, если они когда-то имелись, отсутствовали.
— Вы уверены, сэр? — спросил Хейс, и в его тоне, по словам Миллера, звучала та вежливость, которую копы приберегают для людей, чьи показания не стоят бумаги, на которой они записаны.
— Я не сумасшедший, — ответил О'Браян, тряся головой и сжимая кулаки. — Я не употребляю наркотики, я не пью. Я видел то, что видел. Пожалуйста, проверьте ту квартиру.
Хейс переглянулся с Миллером. Миллер едва заметно пожал плечами. Рутинная проверка, ничего сложного. Поднимутся, посмотрят, спустятся, напишут в рапорте «подозрительная активность не обнаружена» и поедут дальше.
— Хорошо, сэр. Подождите здесь, мы проверим. Никуда не уходите, нам нужно будет зафиксировать ваши показания.
О'Браян кивнул и отступил к стене соседнего дома, прижавшись спиной к кирпичной кладке. Ветер Санта-Ана гнал по тротуару обрывки газет, пластиковые пакеты, невесомый мусор, который шуршал, как тысяча мелких лапок.
Они вошли в подъезд. Лифт, разумеется, не работал. Лестничная клетка встретила их видом потрескавшейся штукатурки и вонью чего-то кислого, органического. На стенах виднелись граффити, слой поверх слоя, теги банд, ругательства, нечитаемые каракули. Под ногами хрустело битое стекло. На третьем этаже из-за двери доносились приглушённые звуки телевизора, где диктор бубнил прогноз погоды. На пятом кто-то надрывно кашлял, долго и мокро, как будто лёгкие превратились в губку.
Шестой этаж. Коридор, освещённый единственной лампочкой, которая горела вполнакала и отбрасывала желтоватый, болезненный свет. Четыре двери, две по каждой стороне. Квартира, из окна которой, по словам О'Браяна, вылетело «существо», находилась в конце коридора, дальняя левая.
Хейс постучал. Три удара костяшками по деревянной филёнке, тяжёлых и властных, как стучат только полицейские.
— Полиция Лос-Анджелеса! Откройте дверь!
Ответом им был лишь свист ветра в разбитом оконном проёме за спиной. Но дом вокруг жил своей уродливой жизнью. Снизу, со стороны лестничного пролёта, долетел пронзительный женский визг, тут же переросший в истеричную, матерную перепалку. За соседней дверью справа кто-то глухо, ритмично бился, то ли в конвульсиях, то ли в наркотическом угаре. А через этаж надрывно, до хрипа выл запертый пёс. Весь этот многоголосый гул нищеты и безумия давил на уши, делая паузу ещё более зловещей.