Артур отшатнулся.

— Ладно, — сплюнул он. — Что ещё можно сделать?

Я думал.

Парус. Мы говорили о парусе. Два нейлоновых тента, каждый примерно три на четыре метра. Если закрепить их на рейлингах и мачте радара, получится подобие кливера. Даже слабый ветер…

Вот только ветра не существовало. Но вечером на Байкале обычно начинаются термические ветра, стекающие с гор. Температурный градиент между нагретой сушей и холодной водой должен создать движение воздуха. Если повезёт, то ночью подует.

— Помоги мне натянуть тенты, — попросил я.

Мы работали вдвоём, привязывая тенты к рейлингам и растяжкам. Нейлон обвисал, как мокрое бельё. Артур крепил узлы молча, сосредоточенно. Узлы получались аккуратными, крепкими, с правильными петлями.

Когда мы закончили, солнце ушло за хребет, и небо из жёлтого стало лиловым. Вода потемнела, превратившись в чёрное зеркало, в котором отражались первые звёзды. Температура упала на пару градусов, но духота не ушла. Воздух казался вязким, как сироп.

Я проверил скорость. Один и четыре десятых узла. Батарея села на пятнадцать процентов. Мы прошли чуть больше трёх километров.

Ещё девять.

Около десяти вечера подул ветер. Слабый, неуверенный, с запахом хвои. Вечерний склоновый ветер, холодный, стекающий с хребта. На Байкале такое бывает после жаркого дня. Нейлоновые тенты чуть надулись, и я почувствовал, как катер слегка ускорился. GPS показал два и два десятых узла. Лучше. Не спасение, но надежда.

Я сидел в капитанском кресле и смотрел в темноту. Прожектор на носу я решил не включать. Свет привлечёт рой. Мы двигались вслепую, ориентируясь по картплоттеру и GPS. Радар работал, и на экране не виднелось ни одного судна в радиусе двадцати морских миль. Мы здесь были совершенно одни.

Где-то около полуночи я услышал другой звук. Влажный хлюп, как если бы кто-то сдавил мокрую губку. Он шёл из кормы. Я вышел из рубки с фонарём, прикрытым ладонью, чтобы свет сочился только тонким лучом.

На палубе у кормового рундука расплывалось тёмное пятно. Вода. Она просачивалась из-под крышки, тонкой струйкой, пропитывая деревянный настил. Я открыл крышку. Рундук, в котором хранились дайверские баллоны, наполнялся водой. Медленно, неуклонно, сантиметр за сантиметром. В стенке, на уровне ватерлинии, виднелось несколько мягких, белёсых пятен, сквозь которые сочилась озёрная вода. В луче фонаря она казалась прозрачной, но я знал, что в каждой капле живут тысячи организмов.

— Артур, — позвал я тихо.

Он спал на палубном диване, подложив спасательный жилет. Но сразу поднял голову мгновенно, будто и не спал.

— Что?

— Течь. На корме.

Он подошёл, посмотрел, и его кулаки сжались.

— Можно заткнуть?

— Временно. Но они проедят любую затычку, если она органическая.

Мы нашли в инструментальном ящике эпоксидный клей, двухкомпонентный, в тюбике. Я смешал компоненты на пластиковой крышке, стараясь не касаться дерева. Смола затвердевала за двенадцать минут на холоде, но вода ускоряла процесс. Я замазал пятна изнутри. Эпоксидка после застывания не содержит органики, так как это синтетический полимер, и я надеялся, что рой не сможет её растворить. Или хотя бы замедлится.

— Сколько ещё продержимся? — спросил Артур.

Я посмотрел на карту. Семь километров до берега. При текущей скорости, три-четыре часа.

— До утра. Если повезёт.

Он кивнул и сел на палубу, обхватив колени. Впервые за весь день он не выглядел злым. Просто уставшим. Бесконечно, смертельно уставшим.

— Макс, — проговорил он, не поднимая головы.

— Да?

— Я не должен был называть его Костяном. Он же… ему сорок три. Он рыбачил здесь с десяти лет. Отец рассказывал.

Я промолчал.

— И Лада. Она ведь мне бутерброды делала днём. С маслом и икрой. Я даже спасибо не сказал.

Его голос дрогнул на последнем слове, и он замолчал.

— Забей. Чего уж теперь. Сейчас нужно думать о другом.

Я сел рядом, прислонившись плечом к его плечу. Так мы сидели минут десять, пока он не встал и не ушёл в рубку проверять курс.

Ночь тянулась. Девчонки спали на диванчике. Ветер усилился к трём часам, и тенты натянулись, хлопая нейлоном. Скорость выросла до трёх узлов. Катер кренился на левый борт, и вода на палубе перетекала из стороны в сторону. Течь ускорялась. Эпоксидка держалась, но появились новые пятна, ближе к корме, там, где вибрация подруливающих устройств, видимо, привлекала рой.

Я каждые полчаса спускался в машинное и проверял обшивку. Стеклопластик размягчался. В одном месте, под правым двигателем, появилась трещина длиной в ладонь, через которую сочилась вода. Я замазал её. Рук не хватало.

Кристина спустилась ко мне около четырёх утра, позёвывая. Молча взяла тюбик с эпоксидкой и начала замазывать пятна, работая рядом со мной. Её руки не дрожали. Двигались точно, аккуратно, как у человека, привыкшего к маникюру, и теперь применяющего те же навыки к спасению жизни.

Некоторое время мы работали молча, и только звук наших дыханий да влажное чмоканье эпоксидки по размягчённому пластику нарушали тишину машинного отделения. Потом Кристина заговорила, не поднимая головы, не отрываясь от работы, негромко, будто продолжая какой-то внутренний разговор с самой собой.

— Знаешь, я ведь изначально не хотела ехать, — произнесла она, разглаживая смолу пальцем по белёсому пятну на обшивке.

— Почему?

— Страшно было. Не конкретно чего-то, а вообще. Знаешь такое чувство, когда просыпаешься утром и думаешь, зачем я вообще куда-то еду, зачем всё это, купальники, коктейли, чьи-то яхты. Как будто играешь в чужую жизнь. Примеряешь её, а она не по размеру.

Я промолчал, не зная, что ответить. Она замазала ещё одно пятно и продолжила.

— Мне мама всегда говорила, живи так, чтобы не было стыдно перед Богом. А я смеялась, думала, какой Бог, мам, двадцать первый век. А сейчас сижу тут, в трюме, замазываю дырки клеем, и думаю, может, она имела в виду не Бога конкретно, а что-то другое. Что есть вещи, которые больше нас. Которые нам не подчиняются. И нужно это уважать.

Она выпрямилась, убрала волосы с лица тыльной стороной запястья, оставив на виске полоску эпоксидки.

— Ты боишься, Макс?

Я подумал секунду. Не ради паузы, а честно подумал.

— Боюсь. Но стараюсь, чтобы страх не мешал думать.

— А если не получится доплыть?

— Получится.

— Откуда ты знаешь?

— Ниоткуда. Просто другого варианта нет. А когда вариант один, сомневаться в нём бессмысленно.

Кристина посмотрела на меня. В полумраке машинного отделения, в тусклом луче фонаря, её лицо выглядело иначе. Чуть старше, серьёзнее, без той глянцевой оболочки, которую я видел днём. Размазанная тушь, пятна клея на щеке, покрасневшие от слёз глаза. И при этом она была красива какой-то другой красотой, настоящей, непридуманной.

— Спасибо тебе, — пробормотала она тихо.

— За что?

— За то, что ты здесь. За то, что думаешь за всех нас. Артур бы не смог.

Я хотел возразить, сказать что-нибудь о том, что Артур по-своему тоже держится, но промолчал. Потому что она была права.

К пяти часам утра небо на востоке посерело. Я поднялся из машинного, весь в потёках эпоксидки и пота, и посмотрел вперёд.

Утренний воздух пах иначе, чем ночной. В нём появились нотки земли, хвои, чего-то тёплого и живого, принесённые ветерком с берега. Этот запах ударил в голову, как нашатырь, и я вдруг понял, что последние двенадцать часов дышал только озером, только водой, только страхом.

Кристина поднялась следом за мной. Она стояла рядом, придерживаясь за леер, и её взгляд был направлен туда же, куда и мой, вперёд, на запад.

Берег. Тёмная линия на горизонте, зубчатая, неровная, как пила. Деревья. Горы. Камни. Земля.

— Я вижу берег! — крикнул я, и собственный голос показался мне чужим, хриплым, сорванным.

Артур выскочил из рубки. Лика, проснувшаяся от крика, тоже. Все мы четверо стояли на носу и смотрели на тёмную полоску впереди.

— Сколько? — спросил Артур.

— Пара километров. Час, может, полтора при текущем ходе.

— Мы дотянем?

Я посмотрел на палубу. Вода уже стояла на корме слоем в три-четыре сантиметра. Нос задрался, корма просела. Подруливающие работали, но мотор кормового начал издавать пронзительный свист, признак перегрева обмотки.

— Не знаю, — ответил я честно.

***

Следующие полтора часа стали самыми длинными в моей жизни. Хотя, думаю, и не только в моей.

Катер оседал. Медленно, неуклонно, сантиметр за сантиметром. Вода заливала корму, перетекала через пороги рундуков, подбиралась к рубке. Я выключил кормовое подруливающее. Его мотор задымился, и от нагретого механизма несло горелой изоляцией. Носовое ещё тянуло, но скорость упала до узла с небольшим.

— Боже, — шептала Кристина. — Хоть бы всё быстрее закончилось.

— Хочу домой, — вторила ей Лика.

Берег приближался мучительно медленно. Линия деревьев обрела детали. Я уже различал отдельные сосны, белые пятна скал, узкую полоску гальки. Ни построек. Ни людей. Дикий берег Приморского хребта, безлюдный, непроходимый. Рыбацкая тропа, протоптанная десятилетиями, шла вдоль уреза, но в этом месте она уходила в галечник. Но всё-таки это был берег.

Ветер стих с рассветом, и тенты обвисли. Скорость упала ещё. Ноль и шесть узла, по GPS. Пожилой пешеход вполне бы обогнал бы нас.

Артур пытался грести. Товарищ вытащил весло из аварийного комплекта и начал загребать с борта, стоя на коленях, как на каноэ. Вода за бортом выглядела чистой, прозрачной, невинной, но мы оба знали, что под этой прозрачностью таится голодная каша смертельных организмов.

— Не наклоняйся слишком сильно, — предупредил я.

— Я в курсе, — огрызнулся он, но отодвинулся от края.

Весло входило в воду, и я видел, как вокруг лопасти мгновенно собирается серый ореол. Рачки облепляли дерево, и когда Артур вытаскивал весло, на нём оставалась живая плёнка, которая таяла на воздухе за несколько секунд. Дерево после каждого гребка выходило чуть тоньше, чуть мягче.

— Артур, хватит, — сказал я после десятого гребка. — Они съедят весло.

Он посмотрел на лопасть. Она напоминала обгрызенное яблоко.

— Чёрт, — вздохнул он и бросил весло на палубу.

Вода в корме достигла щиколоток. Лика и Кристина перебрались на нос, самую высокую точку катера. Там суше, но ненадолго. Девушки опасливо поглядывали на озеро.

— Макс, — спросила Кристина, глядя на меня. — Мы утонем?

Я удивился. Нет, не вопросу, а тому, с каких пор я стал у неё экспертом? Она всегда обращалась к моему товарищу, а тут…

— Нет, — ответил я. — Мы не утонем.

Я не знал, правда ли это, но всё-таки сказал, чтобы успокоить девушку.

Потом я посмотрел на баллоны для дайвинга. Два баллона, по двенадцать литров, двести бар. Сжатый воздух. Я думал об этом всю ночь, отложив идею как запасную.

— Артур, помоги мне вытащить баллоны из рундука.

— Нафига?

— Сейчас узнаешь.

Мы вытащили их. Тяжёлые, скользкие от воды, они звякнули о палубу.

— Что ты хочешь сделать? — вновь спросил он.

— Если мы подключим регуляторы и стравим воздух под днище, это создаст пузырьковую завесу. Пузыри не дадут рачкам облепить обшивку сплошным слоем. Уменьшат сцепление. Возможно, замедлят разрушение корпуса.

— Возможно?

— Я гидробиолог, а не инженер. Но попробовать стоит.

Мы закрепили баллоны на носовых утках, по одному с каждого борта, и пропустили шланги через клюзы вниз, к ватерлинии. Я открыл вентили на минимальный расход. Воздух зашипел, и из-под бортов поднялись цепочки мелких пузырей. Вода вокруг корпуса вспенилась, побелела, и на несколько минут серая дымка отступила. Скрежет под днищем прекратился. Или ослаб.

— Работает, — пробормотал я.

Баллонов хватит на час, может, полтора. Хватит ли этого?

Берег манил. Я уже видел отдельные камни на пляже, бурый лишайник на скалах, птицу, сидящую на сухой ветке. Километр. Восемьсот метров.

Батарея просела до тридцати процентов. Носовое подруливающее работало рывками, перегреваясь и отключаясь каждые десять минут. Я давал ему остыть и включал снова. Каждый рывок приносил пятьдесят, семьдесят метров.

Пятьсот метров. Корма погрузилась так, что вода стояла у ступеней рубки. Кринолин скрылся полностью. Транец лизала серая вода, и пластик на его поверхности размягчился до консистенции мокрого теста.

Триста метров. Баллоны кончились. Шипение стихло, пузыри исчезли, и серая дымка мгновенно вернулась, облепив корпус с жадностью, от которой скрутило желудок. Скрежет возобновился, громче, настойчивее, как если бы рой чувствовал, что добыча уходит.

— Давайте на нос! — крикнул я. — Все на нос!

Мы перебрались вперёд, перетаскивая всё, что могло понадобиться. Корма тонула. Вода поднималась быстро, заливая рубку, и приборы гасли один за другим с короткими электрическими щелчками. Картплоттер, эхолот, радар. Потемнели. Только GPS на телефоне Лики ещё работал, показывая расстояние до берега.

— Может, попытаться вызвать помощь? — предложила Кристина, держа свой смартфон.

— А что они сделают? Мы тонем, и пока спасатели прилетят, будет уже поздно.

— Но…

— Он прав, — согласился со мной приятель. — Сейчас нужно думать о другом.

Двести метров. Артур стоял на самом носу, вцепившись в якорный роульс, и смотрел на берег. Ветер, слабый утренний ветерок, шевелил его волосы. Его лицо, осунувшееся за ночь, потемневшее от солнца и грязи, выглядело старше на десять лет.

— Я вижу дно, — произнёс он. — Камни. Мелко.

Я перегнулся через борт, осторожно, не касаясь воды. Он прав. Индиговая бездна уступила место зеленоватой мели. Камни на дне, округлые, покрытые водорослями, просвечивали сквозь воду метрах в пяти или шести. Мы входили в прибрежную зону.

Серая дымка в воде менялась. Она редела. Рачки, если мои теоретические построения хоть чего-то стоили, предпочитали глубокую, холодную, стабильную среду. Мелководье было слишком тёплым, слишком беспокойным. Им нужна была открытая, стабильная толща. Они отступали. Но не все. Под днищем по-прежнему скребло.