Сто метров. Катер сел окончательно. Нос, единственная часть, ещё торчавшая из воды, наклонился под углом градусов в двадцать. Мы сбились на полубаке, четверо, потные, грязные, обожжённые солнцем.

— Надо прыгать, — неуверенно предложила Лика.

— Нет! — отрезал я. — Вода ещё…

— Макс, тут по колено!

Пятьдесят метров до гальки. Пятьдесят метров мелководья, которые казались целой вечностью. В обычное время мы бы этого даже не заметили, но только не в нынешней ситуации.

Я посмотрел на воду за бортом. Прозрачная. Камни на дне. Ни серой дымки. Ни движения. Рой ушёл. Или отступил на глубину.

Или ждёт.

— Кристина, — попросил я. — Дай мне ту доску от настила.

— Эту?

— Да.

Она подала мне обломок тикового настила, который Артур оторвал ночью, чтобы добраться до рундука. Я опустил доску в воду за бортом и держал тридцать секунд. Вытащил. Осмотрел. Дерево сухое, чистое. Ни налёта. Ни следов.

— Они ушли, — объявил я и не узнал собственный голос, потому что в нём звучало что-то, что я не мог контролировать.

— Макс, — положил мне руку на плечо Артур. — Я первый.

— Нет. Давай я.

— Макс, — повторил он тем голосом, которым командовал в школе, на вечеринках, всю жизнь. — Я первый. Дай сделать мне это, чёрт возьми.

Он перелез через борт. Ноги коснулись воды. По щиколотку. По колено. Он стоял и смотрел вниз, и я видел, как напряглась каждая мышца в его теле.

— Нормально, — выдохнул он. — Чисто.

Он сделал шаг. Ещё один. Дно из камней, скользкое, неровное. Вода до бёдер. Потом он обернулся.

— Давайте. Быстро.

Я помог Лике спуститься. Она ойкнула, когда ступни коснулись ледяной, несмотря на жару, байкальской воды. Кристина спрыгнула сама. Я последним перевалился через борт и ощутил холод, обжигающий, настоящий, живой холод нормальной байкальской воды. Ни зернистости. Ни скольжения чужих тел по коже. Просто вода. Тем не менее, страх никуда не делся. Я всё время ожидал нападения, что вот сейчас мои ноги атакуют организмы и начнут пожирать.

Мы шли к берегу. Тридцать метров. Двадцать. Дно поднималось, вода отступала. По бёдра. По колено. По щиколотку.

— Господи, — шептала возле меня Кристина. — Господи. Господи. Господи.

Артур шёл впереди, поднимая ногами брызги, и я видел его спину, широкую, покрытую каплями, и его лопатки, двигающиеся ритмично, как крылья.

— Осталось совсем немного, — всхлипнула Лика, находясь в сильном напряжении, как мы все.

Пятнадцать метров. Десять. Галька.

Артур вышел на берег первым. Сделал два шага по сухим камням, развернулся к нам лицом, и его рот открылся, чтобы что-то сказать, и в этот момент его левая нога подвернулась на мокром камне. Приятель упал.

Он свалился неловко, на бок, выставив руку, как падают люди, не привыкшие падать. Его тело по инерции проскользило по гальке вниз, к урезу воды, и левая рука, та, которой он пытался удержаться, вошла в воду по локоть.

Он успел посмотреть на меня. Я видел его глаза, расширенные, удивлённые, ещё не испуганные. Одну секунду.

Потом из воды, с мелководья, из-под плоского камня, на котором секунду назад стоял его ботинок, поднялось серое облачко. Маленькое. Не больше кулака. Остаточное скопление, отставшее от роя, спрятавшееся в тени камней. Оно стянулось вокруг его руки.

Артур закричал. Не от боли, ещё нет, а от узнавания, от понимания того, что случится. Он рванул руку из воды, и рука вышла, свободная, целая, только кожа на пальцах и запястье покраснела, как после ожога, и с неё свисали лоскуты, тонкие, влажные.

— Беги! — заорал я.

Он вскочил. Пробежал четыре шага вверх по гальке, подальше от воды. Упал на колени, прижимая руку к груди. Лика и Кристина обогнали его, выбрались на сухое и стояли, обнявшись, дрожа.

Я подбежал к Артуру. Схватил его за здоровую руку и потянул вверх, дальше от уреза, на горячие камни, нагретые солнцем, сухие, безопасные.

Его левая рука выглядела скверно. Кожа на тыльной стороне ладони и пальцах содрана до мяса, красная, мокрая, с белыми проблесками сухожилий. Но кости целые. Мышцы целые. Концентрация роя на мелководье оказалась слишком малой, чтобы повторить то, что случилось с Константином и Ладой. Хватило на ожог, не на разрушение.

— Сволочи, — прохрипел Артур, глядя на свою руку. — Маленькие сволочи.

— Дай посмотреть!

Я осторожно повернул его ладонь. Рана серьёзная, но не смертельная. Нужна дезинфекция, перевязка, антибиотики. Ничего из этого у нас нет.

— Ничего. Жить будешь. До свадьбы заживёт.

— Успокоил, блин.

Кристина подошла и молча разорвала свою футболку на полосы. Мы перевязали руку. Ткань мгновенно промокла сукровицей, но кровотечение замедлилось.

Артур сидел на гальке, привалившись к валуну, и смотрел на озеро. Катер торчал из воды метрах в ста от берега, задрав нос, как тонущий корабль. Белый пластик корпуса потемнел, покрылся серой коростой, и пока мы смотрели, нос медленно, бесшумно ушёл под воду. Поверхность сомкнулась. Круги разбежались и затихли.

Тишина. Байкал лежал перед нами гладкий, синий, безупречный. Ни ряби. Ни следа.

— Нужно вызвать помощь, — произнесла Лика, нервно дёргая завязку своего бикини.

Я достал свой мокрый от воды смартфон из кармана. Экран не горит. Кристина держала свой телефон, глядя на него, поднося трубку уже к уху.

— Связь наконец ловит, — пробормотала она с облегчением.

— Позвони моему отцу, — потребовал Артур. — Он вытащит нас отсюда. Впрочем, дай сюда телефон, я сам наберу…

«Мы выжили», — подумалось мне с усталостью.

И признаться, это был самый неудачный отдых в моей жизни. И вряд ли я захочу когда-нибудь повторить это, сюда вернуться. Хотя, жизнь такая штука, что никогда не знаешь, что будет завтра.

Через сорок минут мы услышали вертолёт. Оранжевый Ми-8 МЧС вынырнул из-за хребта, прошёл низко над водой и завис, вздувая галечный пляж вихрем. Нас забрали. Артура уложили на носилки, хотя он упирался и говорил, что может идти. Лику завернули в одеяло. Она дрожала так, что зубы стучали, несмотря на тридцатиградусную жару.

Я сидел у иллюминатора и смотрел вниз, на Байкал. Сверху он выглядел точно так же, как всегда. Синий. Огромный. Равнодушный. Никаких серых пятен, никаких облаков в толще воды. Просто озеро. Самое глубокое озеро на планете, хранящее двадцать процентов мировых запасов пресной воды. Красивое. Древнее. Непостижимое.

Нас доставили в Иркутскую областную клиническую больницу. Меня осмотрели, обработали ссадины на коленях и ладонях, взяли кровь и отпустили в коридор. Я сидел на пластиковом стуле, и пил воду из кулера, стакан за стаканом, не в силах остановиться.

Масштаб того, что произошло, открывался постепенно, как фотография в проявителе. Оказалось, мы были далеко не единственными. В тот день и в ту ночь на Байкале пострадали более ста человек. Туристические группы на пляжах Ольхона, рыбаки на лодках в Малом Море, купальщики на Сарайском заливе, дети в летнем лагере у Бугульдейки. Двадцать семь человек погибли. Остальные получили ранения различной степени тяжести, от химических ожогов первой степени до глубокого некроза мягких тканей конечностей. Несколько пострадавших лишились пальцев на ногах, ступив в воду босиком. Одна пожилая женщина из Иркутска, заплывшая на надувном матрасе в район Большие Коты, потеряла обе голени ниже колен. Её нашли на матрасе, в сознании, в состоянии шока.

Информация поступала фрагментами, из обрывков разговоров врачей в коридорах, из новостных лент, из сухих официальных сводок МЧС, зачитываемых диктором областного радио. Озеро закрыли для купания в тот же день, хотя опасность исчезла с понижением температуры. Рачки вновь опустились на дно. Губернатор подписал распоряжение о введении режима чрезвычайной ситуации в прибрежных районах. Все пляжи, организованные и дикие, огородили лентами. По воде запретили ходить маломерным судам без специального разрешения.

Учёные высказывались осторожно, как и полагается учёным. Лимнологический институт Сибирского отделения Российской академии наук выпустил предварительное заключение, в котором говорилось об аномальной вспышке численности и морфологической изменчивости популяции «Epischura baicalensis» в верхнем эпипелагическом слое центральной и южной котловин. В качестве вероятных причин назывались аномально высокая температура поверхностного слоя, достигшая рекордных значений за всю историю наблюдений, нарушение вертикальной стратификации водных масс, а также возможная активация глубинных микробных сообществ в зоне тектонических разломов.

Один из профессоров института, давший интервью местному телеканалу, сказал, что байкальская эпишура в лабораторных условиях при экстремальном нагреве демонстрировала повышенную агрессивность и тенденцию к образованию плотных агрегаций, но ничего подобного тому, что произошло в естественной среде, прежде не фиксировалось. Он добавил слово «беспрецедентно» и замолчал, глядя в камеру тем взглядом, каким смотрят люди, понимающие, что знают слишком мало.

Другая группа исследователей из Института геохимии предположила связь с повышенной дегазацией метана из донных осадков, зафиксированной приборами в июне. Метан и сопутствующие ему соединения могли спровоцировать биохимический каскад в микробных матах на глубине, что, в свою очередь, через пищевую цепь затронуло зоопланктон. Но это оставалось гипотезой, требующей проверки. Исследования только начинались.

Купаться на озере запретили на неопределённый срок.

Артура я навестил через несколько дней. Он лежал в отдельной палате, разумеется, оплаченной отцом. Левая рука была забинтована до локтя и зафиксирована на отводящей шине. Хирург, с которым я коротко поговорил в коридоре, объяснил, что повреждения кожи и подкожной клетчатки на тыльной стороне кисти оказались обширными, но сухожилия разгибателей пальцев сохранились, хотя и были частично повреждены. Предстояла как минимум одна пластическая операция по пересадке кожного лоскута, а после неё длительная реабилитация с разработкой подвижности пальцев. Полное восстановление функции кисти хирург оценивал как вероятное, но не гарантированное. Мелкая моторика, скорее всего, пострадает. Шрамы останутся навсегда.

Артур выглядел другим. Не внешне, хотя осунулся и побледнел, а как-то изнутри. Глаза смотрели иначе. Он не шутил, не командовал, не щёлкал пальцами, а просто сидел, подперев подушку здоровой рукой, и слушал, как я рассказывал ему то, что узнал из новостей.

— Двадцать семь человек, — повторил он. — Двадцать девять, если считать Костяна и Ладу.

— Двадцать девять, — кивнул я.

Он помолчал, повернул голову к окну. За окном стояли тополя, и тополиный пух, поздний, июльский, плыл в неподвижном воздухе, как крошечные парашюты.

Кристину и Лику я увидел в больнице в тот же день, но чуть позже. Они пришли к Артуру вместе, принеся фрукты в пакете и бутылку сока. Лика была бледная, молчаливая и без обычного своего боевого макияжа. Она коротко обняла здоровую сторону Артура и села на стул у окна, подтянув колени к груди своим привычным жестом. Кристина задержалась в дверях, увидев меня, и чуть улыбнулась. Не той улыбкой, которой она улыбалась на катере, глянцевой, отрепетированной, а другой, какой-то настоящей. Она подошла ко мне.

— Как ты? — спросила она.

— Нормально, — ответил я.

— Правда?

Я подумал.

— Да вроде. А ты как?

— Да тоже ничего. Вот, пришла проведать.

— Ну иди тогда, проведывай.

Она кивнула, будто другого ответа и не ждала, но перед тем, как зайти в палату, внезапно шагнула ко мне, встав на носки и обняла.

— Спасибо тебе, Макс, что вытащил нас оттуда. Правда.

— Да, не за что, собственно, — пробормотал я чуть смущённо.

— Ты не подождёшь меня? Может, где-нибудь посидим вместе?

— Хорошо. Почему бы и нет.

Она улыбнулась, отстраняясь, хотя мне этого не хотелось.

— Я подожду в коридоре.

— Отлично. Тогда я скоро.

Я вышел из палаты и встал у окна в коридоре. Тополиный пух кружился за стеклом. Где-то внизу, на парковке, хлопнула дверца машины. Засмеялся ребёнок, залаяла собака. Обычные звуки обычного мира, который ничего не знал о том, что творилось двое суток назад посреди самого чистого озера на планете.

Природа иногда напоминает нам о себе. Не ласково, не деликатно, а резко, жёстко, без предупреждения, так, что потом долго не получается забыть. Мы привыкли считать себя хозяевами, вершиной пищевой цепи, венцом эволюции. Мы строим катера и спутниковые телефоны, пишем диссертации и снимаем «рилсы» для социальных сетей. А потом какой-то полуторамиллиметровый рачок, существо без мозга, без глаз, без единой мысли в прозрачном теле, показывает нам, что мы ошибались. Что хозяев нет. Есть только баланс, тонкий, хрупкий, непостижимо сложный, и когда он нарушается, последствия становятся непредсказуемыми.

Байкал существует двадцать пять миллионов лет. Мы, «Homo sapiens», от силы триста тысяч. Эпишура жила в этом озере задолго до нас и будет жить после. Она не злая и не добрая. Она просто есть. Часть системы, которую мы только начинаем понимать и которую, возможно, уже успели сломать.

Я стоял у окна и думал об этом, и тополиный пух садился на подоконник, лёгкий, невесомый, безобидный, как всё, что кажется безобидным до тех пор, пока не перестаёт им быть.