Лада стояла на платформе, придерживаясь за поручень. Она смотрела вниз, ожидая.

— Жарко, — пожаловалась где-то сзади Лика капризным голосом.

Ей никто не ответил, так как вода изменилась. Я это заметил не сразу. Сначала подумал, что это тень от облака, но небо оставалось чистым, белёсым от жара. Потом решил, что Костян поднял ил со дна, но дна не существовало. Под нами лежала бездна. Вокруг того места, где исчез капитан, распространялось что-то вроде дымки, серо-молочное облако, которое расползалось в воде, как чернила, но не чернилами, а чем-то живым, зернистым, вибрирующим на самой грани видимости.

— Костя? — позвала Лада.

Голос спокойный, привычный тон жены, которая окликает мужа из другой комнаты. Это вырвалось просто, инстинктивно, так как она прекрасно понимала, что её под водой не услышат.

Облако сгущалось. Оно обретало форму, не определённую, а пульсирующую, и двигалось целенаправленно, стягиваясь к одной точке. К тому месту, где секунду назад виднелись загорелые плечи Костяна.

Я хотел сказать что-то, и даже уже открыл рот, и тогда увидел.

«Какого хрена! Как?»

Из серой взвеси, медленно вращаясь, как в замедленной съёмке, опускалось тело. Нет, не тело. Тело подразумевает плоть. А то, что падало в глубину, поворачиваясь вокруг продольной оси, напоминало анатомический макет из кабинета биологии. Скелет. Белый, чистый, влажно блестящий, с раскрытой грудной клеткой и мерно покачивающейся нижней челюстью. На запястье, на лучевой кости, ещё держался ремешок часов. Маска осталась на черепе, прижатая резинкой, и через стекло виднелись пустые глазницы.

Скелет уходил вниз, в фиолетовый сумрак, и серое облако следовало за ним, обтекая рёбра и позвонки, снимая последние волокна. Хотя снимать, кажется, уже было нечего.

Лада не кричала. Она стояла на платформе и недоуменно смотрела вниз, и я видел, как её рот открывается и закрывается, открывается и закрывается, без звука, как у рыбы, вытащенной на берег.

«Не верю, — пронеслось в голове. — Просто не верю».

А потом женщина все-таки закричала. Звук ударил по ушам, животный, нечеловеческий, дикий. Она кричала и тянула руки вниз, к воде, будто пыталась достать то, что уже нельзя достать, и я видел, как её пальцы коснулись поверхности, и вода вокруг них мгновенно помутнела, словно кто-то включил чайник и вскипятил узкую полосу вдоль кромки платформы.

— Лада! — заорал я. — Руки! Убери руки!

Она резко выдернула их. И я увидел. Кистей не осталось. Обе руки заканчивались чуть ниже запястий. Лучевые и локтевые кости торчали из обрубков, влажные, желтовато-белые, и между ними свисали тёмные жгуты сухожилий, истончавшиеся на глазах, как будто их разъедала кислота. Крови почти не текло. Срезы выглядели прижжёнными, запечатанными, словно нечто не просто сожрало ткань, а обработало её.

Лада изумлённо посмотрела на свои руки. Потом на меня. Глаза широкие, стеклянные, с зрачками, сжавшимися до точек. Она покачнулась.

— Нет!

Я рванулся вперёд, но палуба скользила под босыми ногами, и я проехал по мокрому пластику, ударившись коленом о лебёдку.

— Стой!

Лада упала спиной. Не прыгнула, не соскользнула. Просто потеряла равновесие, и тело, лишённое рук-противовесов, откинулось назад, за низкий борт платформы.

Она вошла в воду без всплеска. Поверхность сомкнулась над ней, как жидкое стекло, и помутнела. Серая взвесь вспыхнула активностью, сгущаясь, закручиваясь спиралями, и я успел разглядеть, как контуры человеческого тела размываются, теряют форму, превращаются в облако, в ничто. Это заняло три секунды. Может, четыре. Не знаю. Время как-то в тот момент не замечал.

На корме, позади меня, жутко завизжала Кристина.

***

Следующие минуты помнятся мне кусками. Визг Кристины, переходящий в захлёбывающийся, мокрый кашель. Она согнулась пополам и её вырвало розовым «Аперолем» прямо на палубу. Лика сидела на диване, обхватив колени руками, и раскачивалась, и зубы стучали, хотя воздух обжигал кожу. Из её горла вырывалось странное поскуливание. Артур стоял у борта и смотрел вниз, на воду, и его лицо, которое я знал десять лет и видел в сотне выражений, от пьяного веселья до холодной злости, теперь выглядело незнакомым. Пустым. Как неподключенный экран.

— Костян, — наконец произнёс он тихо, а потом чуть громче. — Костян!

Вода молчала. Серая дымка рассеивалась, и поверхность снова становилась прозрачной, невинной, синей, как будто ничего не случилось. Словно два человека не прекратили существовать несколько мгновений назад.

Я сидел на палубе, держась за лебёдку, и дышал. Вдох через нос, выдох через рот. Вдох. Выдох. Так учили на лекции по выживанию, которую нам однажды читал приглашённый спасатель МЧС. «Если паника, то дыши. Дыхание можно контролировать. Контроль дыхания даёт контроль мышления». Я дышал. Мышление возвращалось, мутное, неохотное, как сигнал через помехи.

— Что это было?

Голос Артура. Ровный. Слишком ровный, хотя лицо по-прежнему бледное.

— Я не знаю, — ответил я.

Это правда. Я не знал. Но у меня начинали формироваться гипотезы, и все они мне не нравились.

— Твою мать!

Артур развернулся. Его глаза, обычно с ленивым прищуром, теперь смотрели прямо, жёстко, как у человека, который привык решать проблемы деньгами и впервые столкнулся с тем, что деньги бесполезны.

— Нужно вызвать помощь! — воскликнул он. — Где телефон? Спутниковый. Да. В рубке.

Дрожащими руками я достал из кармана мобильник, включая его, глядя на экран. Связь отсутствовала, так что да, единственный вариант, это рация или спутниковый.

Товарищ вошёл в рубку. Через стекло я видел, как он снимает трубку «Иридиума» с базы, набирает номер, прижимает к уху. Ждёт. Набирает снова. Бьёт с яростью кулаком по приборной панели. А потом вернулся.

— Не работает. Ни спутник, ни сотовый. Ни рация. Всё мёртвое. Экраны горят, но связи нет.

Он говорил отрывисто, сглатывая между фразами.

— Что за чёрт, Макс? Мы же посреди озера! Посреди этого сраного озера!

Я встал. Колено пульсировало болью после удара о лебёдку. Подошёл к борту и с опаской посмотрел на воду. Прозрачная. Спокойная. Но на ватерлинии, на белом пластике корпуса, я заметил что-то новое. Тонкую полоску серого, почти незаметную, как налёт на зубах. Я наклонился ближе. Полоска состояла из крошечных точек, слишком мелких, чтобы различить невооружённым глазом. Они двигались.

«Рачки? Да, точно они. Но почему их так много?»

Я вспомнил об антенне. Спутниковый телефон «Иридиум» работает через антенну, установленную на крыше рубки. Стационарная рация, через свою, на мачте. Обе антенны наружные. Обе соприкасаются с воздухом, но их кабели проходят через уплотнители в корпусе, а крепления касаются обшивки, которая, в свою очередь, касается воды.

Я проверил взглядом гермопроходку на крыше рубки. Антенна Iridium выглядела чистой, и это меня обмануло. Да, определённо, проблема была глубже. Плотный, влажный слой рачков на корпусе и, что важнее, на самих антенных кабелях, создавал идеальную поглощающую среду. Хитин их панцирей, минерализованные челюсти — всё это, сложенное в миллиарды слоёв, возможно работало как диэлектрик с чудовищной проницаемостью. Радиосигнал на частоте 1.6 ГГц не пробивал этот живой композит, а рассеивался в нём, превращаясь в бесполезное тепло. Мы оказались внутри идеального, биологического «конуса тишины».

«Ого! Впервые с таким сталкиваюсь!»

— Артур, — проговорил я медленно, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Попробуй запустить двигатели.

Он посмотрел на меня непонимающе, потом вернулся в рубку. Я услышал щелчок стартера. Ещё один. Ещё. Двигатели не завелись.

Приятель вышел. Его нижняя губа подрагивала, как у маленького мальчика, который с трудом сдерживается, чтобы не разреветься.

— Мёртвые. Макс, объясни мне, что происходит. Прямо сейчас.

— Я думаю, — ответил я. — Дай мне минуту.

— У тебя нет минуты, мать твою! Два человека только что…

Он не договорил. Челюсть напряглась, и товарищ отвернулся, и я увидел, как его плечи задрожали. Одну секунду. Потом он выпрямился, и дрожь прекратилась.

Кристина перестала блевать. Она сидела на корточках, на палубе, обнимая себя за плечи, и смотрела на меня. Глаза покраснели, тушь размазалась по щекам.

— Они же мертвы, да? — прошептала она. — Они правда мертвы?

Я не ответил. Я прошёл мимо неё в рубку и начал осматривать приборы. Картплоттер работал, навигация показывала нашу позицию. Мы находились в центральной котловине Байкала, примерно в двенадцати километрах от западного побережья Ольхона. Глубина под килем, согласно эхолоту, составляла девятьсот тридцать метров.

«Девятьсот тридцать метров».

Я переключил эхолот на увеличенный масштаб и посмотрел на экран. Обычно он показывал дно и рыбу, если она есть, в виде цветных дуг. Сейчас экран от поверхности до глубины в пятнадцать метров выглядел иначе. Вместо чистой воды, изображаемой тёмно-синим, верхний слой отображался размытой оранжево-жёлтой полосой. Сплошной. Как суп.

Что-то находилось в воде вокруг катера. Не рыба. Не водоросли. Что-то равномерно распределённое, мелкое, плотное, живое.

«Похоже я прав».

Я вернулся на палубу. Мне нужен был стакан. Прозрачный. И я нашёл бокал для шампанского в держателе у кормового дивана. «Riedel», тонкое стекло, безупречная прозрачность. Потом я огляделся в поисках чего-нибудь длинного. Селфи-палка Лики торчала из её рюкзака. Я вытащил её, не спрашивая разрешения, примотал бокал скотчем к концу и подошёл к борту.

Артур наблюдал, стоя на некотором отдалении от воды.

— Что ты делаешь?

— Беру пробу.

— Зачем?

— Хочу убедиться кое в чём.

Я вытянул палку за борт, опустил бокал на поверхность воды и зачерпнул. Осторожно, медленно, стараясь не касаться воды пальцами и не плескать. Поднял. Поставил бокал на столик под навесом, в тень.

Вода в бокале выглядела абсолютно чистой. Прозрачной. Ни мути, ни взвеси. Я поднёс его к глазам и посмотрел на свет. Вроде бы ничего такого подозрительного.

— Лика, — позвал я. — Дай свой телефон, заметив его в руке у девушки.

— Зачем?

— Надо. Дай просто свой телефон.

Она всё ещё сидела на диване, но уже не раскачивалась. Молча посмотрела на меня, потом на Артура. Тот кивнул. Она разблокировала экран и протянула мне айфон.

Я включил камеру, выбрал макро-режим. Поднёс объектив почти вплотную к стенке бокала, уперев локоть в столик, чтобы не дрожала рука. Автофокус зажужжал, подстраиваясь. Картинка на экране поплыла, дёрнулась — и вдруг схватила.

«Твою мать! Так и думал!»

Я задержал дыхание. Вода кишела. Каждый кубический сантиметр содержал сотни, может быть, тысячи крошечных тел. Полупрозрачные, членистые, с парами антенн и щетинками на конечностях, они двигались синхронно, как стая скворцов, — поворачивали одновременно, останавливались, снова начинали движение. Я узнал форму тела, характерную цефалоторакальную структуру, длинные первые антенны. Это определённо копеподы. И по всем признакам, «Epischura baicalensis».

Но что-то изменилось. Обычная эпишура фильтрует воду, пропуская через себя фитопланктон и бактерии. Она травоядна. Безобидна. Составляет основу пищевой цепи Байкала. Я провёл сотни часов, рассматривая её под лабораторным микроскопом, и знал наизусть каждый членик, каждый сегмент.

А у этих экземпляров ротовой аппарат выглядел иначе. Ротовые придатки, в норме тонкие фильтрующие щетинки, превратились в массивные, хитинизированные пластины с пилообразными краями. И ещё одно. Они вибрировали. Все одновременно. С одной и той же частотой. Как если бы миллиарды отдельных организмов получали один и тот же сигнал.

Я отложил телефон. Руки дрожали. Снял очки. Мои очки, минус четыре с половиной на оба глаза, в дешёвой пластиковой оправе, которую Артур однажды назвал «оправой бухгалтера из девяностых». Задумчиво потёр переносицу, после чего водрузил их обратно на своё место.

— Что там? — спросила Лика.

Я не ответил.

— Артур, — чуть повернул я голову. — Нам нужно поговорить.

***

Мы собрались в рубке. Кондиционер работал, и после палубного пекла воздух казался почти ледяным. Кристина и Лика сидели на узком диванчике у штурманского стола. Лика перестала хныкать, но лицо приобрело восковой оттенок. Кристина держала её за руку. Артур стоял, прислонившись к переборке, скрестив руки на груди.

— Говори, — бросил он.

Я посмотрел на бокал, который принёс с собой. Вода в нём мерно колыхалась от едва заметной качки.

— Я могу ошибаться, — начал я. — Но то, что я видел в воде, похоже на эпишуру.

— Чего? Что это ещё за дерьмо?

— Это рачок-эндемик, живёт только в Байкале. В нормальных условиях он микроскопический, около полутора миллиметров, питается водорослями и бактериями. Их в озере триллионы. Они, собственно, делают воду такой прозрачной, потому что фильтруют её. Одна особь пропускает до литра воды в сутки, а вся популяция фильтрует объём озера за несколько лет.

— Макс, избавь меня от своей дурацкой лекции, просто ближе к делу, — процедил Артур.

— Я и говорю к делу. Эти, снаружи, не нормальные. Они крупнее, их ротовые придатки изменены. И самое главное, они двигаются синхронно. Все. Как единый организм.

Товарищ смотрел на меня, качнувшись на пятках.

— Ты хочешь сказать, что Костяна и Ладу сожрали рачки? Какие-то сраные рачки, да?

Произнесённое вслух, это звучало безумно. Я знал.

— Я хочу сказать, что в воде вокруг катера находится аномальная концентрация мутировавших копепод, которые обладают способностью растворять органическую ткань с чрезвычайной скоростью. Да. Я думаю, что именно они убили Константина и Ладу.

Тишина. Кондиционер гудел. Где-то под палубой булькнул воздух в трубах.

— Это бред, — плаксивым голосом произнесла Лика. — Такого не может быть.

— Я видел то же, что видели вы, — ответил я. — Скелет. За секунды. Ни одно известное мне существо на это не способно. Ни пиранья, ни кислота, ни ферменты.